— Очень даже есть, и большая, — заверил я. — Вот когда навашинские маргиналы станут лапать твою чистую подтянутую жопу, ты поймёшь, что был неправ.

По лицу лейтенанта пронеслась тень сомнения.

— Они могут, — кивнул Стас.

— О да, и, несомненно, будут. Но, возможно, я лезу не в своё дело, и такой поворот событий тебя не пугает, а даже наоборот...

— Ладно, — раскинул Павлов руки, как у расстрельной стены, и опустился на пятую точку. — Довольны? — упал он на бок и кувыркнулся в сторону, после чего встал и продемонстрировал результат: — Так хорошо?

— То, что надо. На рожу ещё немного мазни. Во, отлично. Совсем другое дело ведь, скажи, — обратился я к Станиславу.

— Просто, небо и земля, — одобрил тот. — С таким парнем я бы в разведку пошёл.

— Чертовски рад, что вам нравится, — забрался лейтенант в кабину, утирая попавшую на очки грязь. — Надеюсь, теперь никто не станет комплексовать из-за моего очевидного превосходства.

— Нет, теперь всё путём, — хлопнул я молодца по плечу. — Трогай.

— Так и простатит с геморроем заработать недолго, — поёрзал Павлов мокрой жопой по сидушке.

— Эх, молодо-зелено. Знал бы ты, сколько всяких неудобств выпадает на долю нашего брата. Бывало и в болоте спать приходилось, и в промёрзших землянках ночевать, и с гнилыми трупами бок обок. А это-то хуйня, не стоит переживаний.

— Кстати, ты так и не рассказал, почему решил стать охотником за головами.

— Ах, да. Понимаешь, ведь что такое счастье, в долговременной перспективе? Счастье — это когда дело твоей жизни приносит не только средства к существованию, но и радость. А радости у всех разные. Кто-то любит готовить, кто-то — строить дома, кто-то — воевать. Но у меня другая радость, и ремесло, которое я выбрал, обеспечивает мне её в полной мере. Всё дело в том, что я страсть как люблю глумиться над людьми.

Знавал я одного типа, который к месту и не к месту любил говорить: «Глаза боятся, а руки делают». У него даже погоняло было — Рукодельный. Однажды ему гранатой оторвало обе кисти, и все его, конечно же, подъёбывали: «Рукодельный, чё глаза такие испуганные?», а он отворачивался и тихо плакал, утирая сопли культями. Даже не знаю, от чего ему было тяжелее — от постоянных насмешек, или от невозможности ввернуть свою любимую поговорку. Привычка — страшная сила. Наркотик, только без кайфа. Мы привыкаем говорить и делать как по заученному: отвечать шаблонами, крутить монету в пальцах, вставать в семь утра, теребить мочку уха, спать на правом боку, сплёвывать налево. Это не даёт нам ничего, лишь делает предсказуемыми, а зачастую и уязвимыми, но отказаться чертовски трудно.

— Ты что, бороду недавно сбрил? — поинтересовался я, глядя, как Павлов уже не в первый раз проводит тыльной стороной кисти от кадыка к подбородку.

— Нет, никогда не носил бороду. Просто привычка. Не знаю... нравится как щетина по коже скребёт, — отвлёкся лейтенант от дороги и блеснул зубами, особенно белыми на фоне его чумазой рожи. — А что?

— Да так, попытался тебя с бородой представить.

— У меня всё ещё недостаточно поганый вид?

— Почему сразу «поганый»? Я носил бороду, и многие считали, что она придаёт мне солидности.

— Зачем сбрил?

— С ней у меня лицо слишком доброе, вводит людей в заблуждение, потом приходится доказывать обратное.

— А ещё в ней жратва застревает, и насекомые гнездятся, — поделился Станислав своим бесценным опытом. — Летом жарко, зимой колтуны ледяные, и бабам не нравится. Говно, короче. Бороду обычно те отпускают, у кого без неё рожа как у девки.