|
Он налил себе коньяку, выпил залпом и продолжил:
— Она вышла за вашего покойного тестя. Хороший человек был, ничего не скажу. Достойный. А я… я остался служить на своей секретной службе. Потому что какой смысл был возвращаться в Россию, когда я не мог быть рядом с любимой женщиной. Служба стала тем способом, который позволял мне не думать постоянно о ней.
— Но вы же все равно интересовались и знали о событиях её жизни… — начал было я.
— Это немного другое, — кивнул он. — Как я мог этого не делать. Я вмешался в ситуацию когда её брат вернулся из Индии, помог ему найти свое место и закрепиться на нем. Мы с ним вместе решили, что это должно касаться только нас двоих. И возможно, что я так и не появился бы снова в жизни Евдокии Семеновны, не случись несчастья в жизни Анны. Я понял, что ей нужна помощь чтобы поддержать дочь в трудную минуту.
Это было просто что-то невероятное: эти два внешне очень суровых и решительных человека частенько изливали мне свои души. Я стал для них кем-то вроде младшего друга, почти сына, которому можно довериться.
Повод для переживания у них был очень даже весомый. Соглашение, заключённое с английским министром, на мой взгляд, было для России очень выгодным. Они поступили в соответствии с поговоркой: куй железо, не отходя от кассы.
— Видите ли, Александр Георгиевич, — объяснял мне Куприн, расхаживая по кабинету, — мы находились в уникальной ситуации. Англичане были напуганы скандалом с пленными офицерами. Французы были скомпрометированы своим участием в этом деле. Египтяне были разгромлены. У нас была полная свобода действий, но — и это самое важное — только на очень короткий срок.
Он остановился у окна, посмотрел на море и продолжил:
— Через месяц другой ситуация начала бы изменяться. Через полгода, максимум год — мы бы вернулись к прежнему положению дел. Надо было действовать немедленно. И мы действовали.
— И правильно сделали, — поддержал его Чернов. — Другого шанса не будет. Никогда.
Но есть один нюанс. И он называется самодеятельность и, возможно, не нужная и чрезмерная инициатива. Проще говоря, они вышли за пределы обозначенных им полномочий и взяли на себя смелость заключать, по сути дела, межгосударственное соглашение, что являлось прерогативой одного единственного человека в Российской империи — императора Николая Павловича.
— Дмитрий Васильевич, — сказал как-то Чернов, и лицо его было мрачным, — мы можем оказаться в Сибири. Вы понимаете это?
— Понимаю, — спокойно ответил Куприн. — Но если Государь одобрит наши действия, мы дадим России то, чего она не имела со времён Петра Великого — реальное влияние на Востоке и союз с Англией. А если не одобрит…
— Если не одобрит, то хотя бы мы попытались, — закончил Чернов. — И совесть наша будет чиста.
Они пожали друг другу руки, и я видел, что оба они готовы принять любое решение Государя.
* * *
Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский, находясь в своём временном рабочем кабинете, срочно оборудованном ему в штабе Черноморского флота, в который раз читал и перечитывал донесение, доставленное ему из Александрии Египетской английским пароходом.
Кабинет был просторным, но аскетично обставленным — так, как любил император. Большой письменный стол из дуба, несколько стульев, карта мира на стене, портрет покойного императора Александра Павловича. Из окна открывался вид на Севастопольскую бухту, где стояли корабли Черноморского флота. Зима была суровой в этом году, даже здесь, на юге. Море начинало покрываться льдом у берегов, что случалось редко.
Ему надо как можно скорее послать туда своё повеление, но он всё никак не может определиться со своим мнением и отношением к прочитанному. |