Беспокойство заставляло ее торопиться. Да и с кем еще могла она поделиться своими ужасными подозрениями о судьбе Чарльза?

Теперь же она растерялась, обнаружив, что появилась в чрезвычайно важной для Анны Деверо день. Как ужасно будет, если она все испортит сообщением о том, что единственный ребенок Анны, ее обожаемый сын, возможно, не утонул, как они полагали, а инсценировал самоубийство. Поступив так, она тем самым заклеймит Чарльза как человека без стыда и совести, двуличного, лживого да еще к тому же и жестокосердного, заставившего неимоверно страдать свою мать, ее саму, Филипа, своего дядю Джеффри — всех, кому он был близок и дорог. Да, конечно, он заслуживает всех этих нелестных словечек, если только не умер и продолжает жить под другой личиной. Но сегодня вечером она не сможет взорвать заряд такой силы, хотя поначалу и собиралась это сделать.

Ники прислонилась головой к оконному стеклу. Может статься, что и завтра она ничего не скажет Анне; возможно, ей придется задержаться в Пулленбруке до понедельника. Не то чтобы она боялась разговора, просто ей не хотелось портить Анне уик-энд. Хотя это будет совсем непросто — сохранять внешнее спокойствие несколько дней, делая вид, что все в порядке. Но Анна такая замечательная женщина, такая искренняя и честная, что она заслуживает хоть немного счастья в эти дни своей жизни.

Ники просидела на диванчике подле окна еще с полчаса наедине со своими мыслями. Потом обвела взглядом просторную комнату. Все оттенки лаванды, розового и светло-серого цветов делали ее истинно женской, чему способствовали очаровательные акварели на стенах и элегантная изящная крашеная мебель.

Пытаясь хоть как-то облегчить Ники груз печальных воспоминаний, Анна со свойственными ей тактом и предусмотрительностью выбрала для нее одну из тех спален, в которой та еще не останавливалась. И все же каждый уголок Пулленбрука вызывал в памяти картины прошлого, и далеко не все они были такими уж плохими. Напротив, некоторые из них оказались приятны, даже радостны.

Поддерживаемый четырьмя столбиками балдахин из шелка цвета лаванды и в тон ему пуховое одеяло показались ей вдруг такими манящими, что Ники скинула туфли и легла. Она натянула на себя одеяло в надежде подремать перед тем, как настанет пора одеваться к обеду, но мысли не оставляли ее в покое.

Не было ничего удивительного в том, что ей вспомнилось ее последнее пребывание в поместье — именно тогда она получила глубочайшую сердечную рану. То было самое мрачное время в ее жизни, и вспоминать о нем было тяжело.

Октябрь 1986 года. Середина месяца. Суббота. Они с Анной проговорили несколько часов и даже не заметили, как Инес принесла в гостиную чай точно в четыре, неукоснительно соблюдая давний британский обычай. Но они были слишком опустошены, чтобы пить чай, и он так и остался нетронутым.

Горе настигло ее днем раньше, когда в Нью-Йорке неожиданно объявился Филип, позвонив у ее входной двери ровно в десять утра. Он прилетел ранним рейсом из Британии, в аэропорту его уже ждал лимузин. Он приехал в Манхэттен, чтобы от имени Анны сообщить ей печальное известие лично, а не по телефону из Лондона.

Филип приехал не зря. Как можно мягче он рассказал ей, что Чарльз погиб, видимо, утопился у мыса Бичи-Хед на побережье Суссекса несколько дней назад. Его бледно-голубой «ягуар» нашли неподалеку в среду вечером. В машине были плащ и запертый дипломат с его инициалами и кожаной багажной этикеткой на ручке. На этикетке было имя Чарльз А. К. Деверо, так что полиция сразу же сообщила о происшедшем леди Анне Деверо, живущей в поместье Пулленбрук.

Когда полиция вскрыла дипломат в присутствии Анны, там оказалось письмо Чарльза, адресованное матери. Из него она узнала, что ее сын Чарльз Деверо покончил жизнь самоубийством.