Зекора сделала ему искусственное копыто, чтоб он мог ходить. Изящная деревянная колодка крепилась к культе при помощи нескольких мягких ремней и выглядела вполне естественно. Но он ею почти не пользовался. Даже когда кости окончательно срослись, Сталин редко вставал с постели. Обычно целыми днями он лежал, глядя в низкий деревянный потолок, лишь изредка делая круг по заросшему бурьяном двору.

Думать не хотелось. Обычно деятельный ум, даже в минуты покоя работающий, как двигатель на холостом ходу, постоянно что-то высчитывающий, анализирующий, сопоставляющий, давно замолк. Мыслей не было, пропали подчистую. Даже боли больше как будто не было. Был только деревянный домик, ноющая культя и период пустого существования, наполненный безжизненным вакуумом. Он просыпался, ел поданную Зекорой похлебку, пил травяные отвары, и вновь смотрел в потолок.

Жизнь стала проста и однообразна. Впрочем, он перестал ее замечать, эту жизнь.

Тело его набиралось сил, но дух слабел. Он стал впадать в смертельную апатию, как некоторые тяжелораненые. Часами лежа без движения, он стал проваливаться в забытье, в липкие и муторные объятья бреда, из которого выбирался совершенно разбитым и обессиленным.

«Искра, Коба, — сказал ему чей-то знакомый как будто бы голос, когда он в очередной раз ощутил помутнение сознания, — Ты потерял свою искру. Свою коммунистическую магию, которая давала тебе сил. Тебе — и тем, кто тебя окружал. Ты, как никто умевший разжечь ее в других, теперь сам потерял эту искру. Которая однажды родилась в тебе и согревала десятки лет. Которая заставляла стиснуть зубы и переть вперед, не считаясь ни с чем. Которая была твоей защитой от гнилостной и лживой дружбомагии Принцессы. Теперь ее нет. А значит, нет и тебя…»

— Тревожно мне. Ты вял и слаб, как будто слопал речных жаб, — сказала озадаченно ему Зекора как-то раз, когда он, с трудом выйдя по двор, равнодушно щипал сочную траву, — А раньше был сильней горилл… Тебе бы, друг, набраться сил!

Сталин равнодушно пожал плечами. Если бы Зекора время от времени не напоминала бы ему про еду, он, наверно, просто умер бы от голода, забыв о потребностях тела.

— Мне уже не нужны силы. Я стар.

— Ах так? Гляди, какой мудрец! Да ты здоровый жеребец! Быть может, хватит столько спать? Да на тебе можно пахать!

Зекора разозлилась, ударила копытом в землю. Но сейчас Сталина не интересовала даже ее злость. Как не интересовало что бы то ни было еще.

— Революция закончена, — обронил он, отворачиваясь, — И для меня в том числе. Я зря начал все это. И теперь раскаиваюсь. Это было ошибкой. Которая стоила жизни многим моим товарищам. Ужасной ошибкой. Я не имел права… Я… Я больше не сталинист.

— Что-то не так с твоей душой. Ведь как ты прежде рвался в бой!

Искры не было. Внутренности были холодны, как металлические потроха давно выключенного двигателя. Который уже никто и никогда не заведет. Сталин устало усмехнулся. И почувствовал отвратительный вкус этой улыбки, отдающей чем-то старым, кислым и едким.

— У меня не было права на этот бой, Зекора. Я устремился в него только потому, что только это и умел. Поднимать массы и бросать их вперед. На огонь, шрапнель, ядовитые газы и танки. Ни разу не задумываясь о том, имею ли я на это право. Мне казалось, что право это даровано мне страданием простого народа. Что я выбран судьбой для того, чтоб нести красное знамя и сметать с дороги хищников. Ужасная ошибка. Такого права мне никто не давал. Я присвоил его себе, как право распоряжаться чужими жизнями. И право решать за других, что лучше. Я начал понимать. Только сейчас.

Зекора настороженно глядела на него своими огромными голубыми глазами.

— С собой ты точно не в ладах.