Последнее нобили, кажется, расслышали. Выглядевший постарше повернул голову, окинул Тревельяна пристальным взглядом, поглядел на Даута и раскрыл рот. Затем уставился на Грея, дремавшего на хозяйском плече.

    «Похоже, тебя ожидали, малыш, и уже признали, – проинформировал командор. – Лошадка их смутила. Рапсод с лошадкой им не нужен, а нужен тот, который со зверюшкой».

    «Думаешь, эти из Ночного Ока?»

    «Не исключаю. Боевые ребята, и с оружием! На ликвидаторов похожи».

    Обслуживали в харчевне с похвальной быстротой: не успел Тревельян и глазом моргнуть, как во двор выскочил парень с корытом зерна, миловидная девица подала фрукты, оранжевые паа, а хозяин притащил кувшин с вином, серебряную чашу и пирожки. Унюхав еду, Грей проснулся, перебрался с плеча на стол и сел там на задних лапках, поводя мохнатой мордочкой и, вероятно, решая, с чего начать, с пирожков или с фруктов. Нобили, не скрываясь, разглядывали Тревельяна с его зверьком и шептались. У того, что постарше, были резкие хищные черты и необычное ушное украшение – свернувшаяся кольцом змея из малахита.

    Тревельян, оголодавший после лесной сухомятки, навалился на пирожки. Приготовили их отменно.

    – У тебя, почтенный, хороший конь, – молвил хозяин. – Что же ты идешь пешком?

    – Хороший, но с норовом. Озлился, понес, разбил возок! Пришлось бросить. Сам едва жив остался.

    – С таким жеребцом не всякий справится, – кивнул хозяин, глядя, как Даут хрупает зерно.

    – Не всякий, – согласился Тревельян. – А я возничий неопытный.

    Он выпил вина из серебряной чаши и решил, что это все-таки торвальское, хотя не лучший сорт. Хозяин собрался что-то сказать, но тут его окликнул нобиль с малахитовой змеей:

    – Ты, сын черепахи! Почему мы пьем из глиняных чаш, а этот рапсод – из серебряной?

    – Потому, мой господин, что он заказал торвальское, которое втрое дороже пибальского.

    Лицо нобиля налилось кровью.

    – Ты уверен, что этот бродяга заплатит за вино?

    Не говоря ни слова, Тревельян полез в кошелек, вытащил золотой, поглядел на него, бросил обратно и достал два серебряка. Царская плата! Бык в Семи Провинциях стоил восемь серебряных монет.

    – Этого хватит, почтенный хозяин?

    – О, ты щедр, мой господин! Клянусь богами!

    Нобиль яростно дернул бакенбарду и сказал, обращаясь к приятелю:

    – Мир рушится! Бродяга-рапсод пьет из серебряной чаши и золотом бренчит, а у знатных людей вино в глиняных кружках… Чтоб ему в бездну провалиться! Эй, потомок паца! Неси нам тоже серебряные кубки!

    Хозяин подмигнул Тревельяну, затем с постной рожей повернулся к соседнему столу:

    – Прости, благородный, но я бедный человек, и у меня одна серебряная чаша. Для тех, кто пьет торвальское.

    «Сейчас они к тебе прицепятся, – заметил командор. – Из-за вина, из-за чаши или…»

    У коновязи жалобно взвизгнул жеребчик. Он полез к корыту с зерном, но Даут не любил таких вольностей и цапнул его за холку. Потом добавил передним копытом. Хорошо добавил – каурый шарахнулся в сторону и дернул колесницу.