– Эй, – рявкнул он, – какого черта вы здесь делаете, ребята?

– Еще раз спасибо, миссис Талмидж, – сказал я, оборачиваясь через плечо, – извините за беспокойство.

– Я спросил, что вы тут делаете? – проревел Лари. Я улыбнулся. Славный песик.

– А вы, должно быть, мистер Талмидж, – вежливо ответил я, раскрывая бумажник и показывая ему свой значок. – Вчера в туннеле Банкхэд произошла серьезная авария, нарушитель скрылся. Свидетель успел заметить часть номерного знака и сказал, что это был желтый спортивный автомобиль… – Я специально говорил достаточно громко, чтобы Моника могла слышать меня.

– Вы не поверите, сколько желтых автомобилей имеют похожие номера, – сказал Гарри раздраженным тоном. Шоу имени Гарри и Карсона.

Теперь была моя очередь.

– Мы объезжаем все возможные автомобили и проверяем, нет ли повреждений на правом переднем крыле. Совершенно очевидно, – я выразительно посмотрел на «бумер», – что это была не машина вашей жены.

– А-а-а… ну ладно, – пропыхтел Лари.

Мы поехали, а Лари принялся выгружать чемоданы из своего черного монстра. Мы с Моникой встретились глазами. «Спасибо» произнесла она одними губами, после чего тепло и приветливо повернулась к настоящему мужчине Лари, наконец вернувшемуся домой с гор и морей.

Когда дело Эдриана вновь врывается в мою голову воем полицейских сирен, образами крыс, пламени, выжженных глаз юной девушки, я часто прихожу сюда, чтобы просто посидеть под деревьями и послушать тишину. Хотя убийство Тессы Рамирес было невообразимо жестоким, все могилы выглядят умиротворенно, словно смерть взяла паузу в своем бесконечном путешествии по мирам, чтобы дать возможность избранным оформить свои воспоминания об ушедших, придя сюда, в прохладную тень и эту непритязательную обстановку. Несмотря на то что Тесса была похоронена в Техасе, мне казалось, что одно кладбище – это все равно что все остальные кладбища, что все они как-то связаны между собой, под землей или над землей. Я надеялся, что мертвые с Черч-стрит позвали эту миниатюрную темноволосую девушку в свою среду; возможно, здесь они опекают ее и дарят ей понимание.

Понимание должно быть обязательно, думал я. Ради чего еще Вселенной пускать нас в наше существование, кроме как чтобы дать нам возможность осуществлять собственные путешествия во имя открытий – или находок, если хотите, – чтобы затем нити всех наших путей слились в одном высшем понимании, великом космическом шепоте: «Да. Как все элегантно! Как просто! Как же я сам раньше не догадался?»

А может быть, все это случайность. Наша самая блестящая ложь – та, которую мы приберегли для самих себя.

– Повсюду тянутся невидимые нити, – сказал Гарри, вырывая меня из размышлений о человеческих мечтах. Он уже вернулся из библиотеки и сейчас, нагнувшись, рассматривал могилу человека, похороненного за тридцать лет до начала двадцатого века. Невидимыми нитями Гарри называл связи, соединявшие в делах об убийстве, казалось бы, никак не связанные события. Невидимые с первого взгляда, они постепенно проявляют себя, пока мы наконец не обнаруживаем, что только и делали, что постоянно спотыкались о них.

– Все дело в словах, написанных на телах, – сказал я. – Это послания со своим смыслом и целью.

Текст посланий не сообщался прессе и широкой публике, чтобы отсечь тех, кто через собственные страхи изгонял в себе бог знает что, признаваясь во всех необычных убийствах. Ни один человек не приходил с признанием в убийстве уличного торговца наркотиками, но стоило найти жестоко изуродованный труп женщины, как тут же из людей с дикими глазами, желающих в этом сознаться, выстраивалась очередь на целый квартал.