|
Образ. Глубина. 12 февраля 1965 года мы организовали первое наше выступление в библиотеке имени Фурманова на Беговой. Нас было человек пятнадцать из тех, кто все это создал. А сейчас примазываются многие… Мы встречались в знаменитом литобъединении, которое вел поэт Эдмунд Иодковский в клубе «Новатор», у метро «Академическая», а потом все лето жили у него на даче, в деревне Игнатово, по Савеловской дороге, у станции Икша. А потом нас стало человек двести, и все, кого ни встретишь в любом городе, говорят: «Старик, помнишь, мы с тобой начинали СМОГ?»
Ведущие у нас были поэты — Леня Губанов, Володя Алейников, Володя Батшев. Коля Недбайло был нашим едва ли не единственным художником, а Володя Бережков — бардом. Мы продержались полтора года… — И вошли в историю. Ведь известно, что 14 апреля 1965 года была первая неофициальная демонстрация в Москве. По инициативе молодежной литературной группы СМОГ около двухсот человек прошли от памятника Маяковскому к Центральному дому литераторов с лозунгами, содержавшими требования творческих свобод. Среди них — лозунг «Лишим соцреализм девственности!» — А через год, летом 1966-го, 19-летнего Володю Батшева якобы за «тунеядство» выслали в Красноярский край, в село Большой Улуй. Эдмунд Иодковский ездил в Сибирь навещать его. Еще кого-то сослали, кого-то выгнали. Но это оказалось самым интересным событием в жизни нашего поколения. Если бы тогда была такая свобода, как сейчас, наверное, мы бы состоялись гораздо раньше и лучше. Сейчас все это «собирание камней» коснулось и СМОГа. Я знаю, что готовится сборник о СМОГе, мы уже все написали, что могли, друг о друге. СМОГ распался. Потом я три года проработал в «Литературной России» при Константине Поздняеве, в отделе национальных литератур. Говорят, что я был очень подающим надежды — и самым молодым сотрудником «ЛитРоссии». Я пришел туда с улицы. Нашлись какие-то добрые люди и сказали: «Напиши, как умеешь». Я написал несколько заметок, меня взяли, стал работать. Это была страшная мельница — каждодневная, до потери сознания. Но это была прекрасная школа, и, несмотря на всю консервативность этого органа, у меня остались самые лучшие чувства к этим людям. Много ездил по России, писал о национальных проблемах местных писательских организаций. Переписывал материалы за писателей. Приходилось часто переписывать «от и до», чтобы как-то поместить в рамки газеты, как-то привести к общему знаменателю все материалы. В «ЛитРоссии» я работал профессионально, это был самый грамотный еженедельник, настоящий русский язык. Два лета работал в «Студенческом меридиане», ездил по Таймыру, по всему Красноярскому краю. Сборник мой выпустили. А потом я понял: что же, буду писать о писателях все время? Должен и сам что-нибудь написать стоящее. Даже при диктатуре Сталина… я помню детство свое — сталинское время, помню атмосферу, помню давящее небо, все это тяжелое, отвратительное время… Даже тогда, в конце концов, продолжались искусство и литература — может быть, неофициальные. Где-то в глубине шло творение, шла работа духа. И это самое главное, этому не может ничто помешать… Я ушел из «Литературной России», потому что понял, что больше не могу подчиняться всем этим редакторам. Я знал, куда ехать, у меня есть друг Юра Самоненко (ныне эмигрировавший), у которого был дом в лучшей деревне на Волге. В верховьях Волги — деревня Едимоново. Конаковский район. Калининская область. Глухоглухо. Уехал туда с шестьюдесятью рублями. Сказал себе: «Не знаю, что я найду — любую работу, только чтобы не быть в Москве, в редакции». Вся эта суета для меня была очевидно-бессмысленна. Приехал, нашел довольно быстро работу — егерем в Безбородовском охотничьем хозяйстве. |
