Думаю: я готов продать Винсу двор. А Джеку фургона не продал.

Потом я просто стою посередине двора, моего собственного двора, рядом с гаражом, где раньше была конюшня для Дюка, а рядом, на фоне голубого неба с легкими облачками, торчат новые дома, и мосты пересекают железную дорогу, каждый мост – чья-нибудь собственность, и пахнет пылью и ржавчиной, и слышно, как невдалеке проносятся машины, а где-то на строительной площадке что-то бухает. Сначала Джонсон, потом Диксон, потом Доддс, думаю я. Или Причетт. Это вопрос территории. Когда ты говоришь: это мой участок, мое место под солнцем, тогда и начинаются сложности. ТоустерУинкентонХейдок.

Значит, двор будет его.

Но теперь мне кажется, что ничего он в то время не знал, да и теперь не знает. Ведь если б знал, наверняка намекнул бы, уж сегодня-то не удержался бы ни за что.

Я думаю, что он так нахально пер на меня только из-за своего характера и еще оттого, что в ту пору они с Мэнди баловались у меня в фургоне. Ни о чем не догадываясь. Но все же он заставил меня продать двор за бесценок и здорово потерять на этом – вот и еще одна причина, по которой я мог бы оставить его тысячу себе.

Что ж, воспользуйся этим шансом. Мужчина, с которым ты прожила пятьдесят лет, – в полосатом фартуке, с запасом шуточек для домохозяек – был всего-навсего дублером. И вот он ушел, видишь, как раз тогда, когда ты думала, что настоящий Джек может появиться в новом обличье. Айда все к морю. Чудно это – снова расправить плечи только затем, чтобы отдать концы. Что имеем – не храним, потерявши – плачем, верно, хозяюшка? Берите вырезку, не пожалеете. Так вот он, твой шанс, жизнь начинается сызнова. Лучше поздно, чем никогда.

Хотя в восемнадцать-то лет оно проще.

Он навел на мишень ружье, одним глазом целится, другой зажмурен, и я, конечно, подумала: когда-нибудь ему, возможно, придется стрелять по-настоящему, не в жестяных уточек, а в людей. Или кто-нибудь будет стрелять в него. Наверное, некоторые из посетителей тиров уже в то лето понимали, что это не просто игра. Ну а его, я считаю, призвали как раз вовремя. Увезите меня отсюда, вызволите, отправьте туда, где я смогу начать все сначала. Безвыходных положений не бывает. Пулям не кланяться легче, по крайней мере для него. Эй, сестричка, глянь-ка на этот шрам. Пожалуй, я уже тогда знала, что одних вещей он боится меньше, чем других.

«Пусть попробует ваша девушка. Три выстрела за два пенса».

Но я подумала, вот ведь была дурочка: если он попадет, мы найдем какой-нибудь выход, а если промахнется – никогда.

Может, они чего придумают, сказал он, в наше-то время неужто не придумают? Они. Сделают из неудачного ребенка нормального. Взмахнут волшебной палочкой. Только однажды мы об этом и говорили, в гостиничной спальне с чудесным видом из окошка на трамвайное депо, только однажды у нас зашел разговор о нашей дочери. Потом он сказал: а знаю ли я, что у него была такая дурацкая мечта, давным-давно, – стать доктором?

Но он же не доктор, сказал он, правильно? Доктор из него как из меня Флоренс Найтингейл.

В общем, я уже поняла, что это не просто спасательная операция, как я рассчитывала, не просто пан или пропал. Маргейт или конец всему. Потому что, может, и нельзя перешагнуть через свою жизнь, но попробуй-ка объяснить это Джун.

Чем я и занималась целых пятьдесят лет.

Самое лучшее, что мы можем сделать, Эм, – это забыть про нее.

Уточки двигались бесконечной вереницей на каком-то невидимом ремне, каждая раскрашена зеленым, белым и красным, но с царапинами и щербинами, следами старых выстрелов, каждая с одним широко раскрытым глазом и изогнутым в улыбку клювом, как будто это сплошное удовольствие – звякнуть, нырнуть, когда в тебя попадут, а потом выскочить снова.

Я стояла рядом с ним на досках Дамбы – вокруг огни, шум, толпа, и чувствуешь, как внизу в темноте шевелится море.