Спешно обновлялись украшения храма, изготовляющиеся традиционно из костей врагов и пришедшего в негодность оружия. Хрипло орали и роняли помёт стервятники, священные птицы войны, потревоженные на своих высотных насестах, но интерес к ним проявляли только те, кого пометило липкой струёй.

Всё внимание присутствующих было обращено на алтарь, где под умелыми руками младших жрецов слабо содрогалось нечто, некогда бывшее человеком, пленником полукровкой, уже через полкруга изощрённой пытки утратившее разум и любые намёки на достоинство. Даже звериные вопли уже сменились едва слышными стонами умирающего животного. Вот по окровавленной плоти прошла последняя судорога — и ожидания были вознаграждены. Кровь жертв в десятках кубков разом вспенилась и выплеснулась на алтарь, туда же ударили огненные струи, сорвавшиеся с мгновенно рассыпавшихся в прах священных светильников.

Посетители дружно рухнули на пол, прижимая лица к грязному полу, не в силах бросить ещё один взгляд на жуткую тварь, сплетенную из крови, изломанных костей и пламени, сейчас величественно развалившуюся на алтаре. На вспомогательных жертвенниках жрецы с удвоенным рвением набросились на своих жертв, вырвав у тех крики боли и проклятья, безуспешно пытаясь умиротворить по своей сути безжалостного бога.

Бесформенная пылающая лапа протянулась и схватила верховного жреца, едва успевшего открыть рот. Со стороны наказание несчастного больше всего напоминало выжимание мокрой тряпки. Брезгливо стряхнув на пол то, что осталось в ладони, чудище соблаговолило заговорить. Против всех ожиданий, это был не яростный рёв, а сухой, скрипучий шёпот, но от него вмиг поднимались дыбом волосы, а по хребту проползал стылый холод, не подвластный окружающей жаре.

— Гнусные личинки! Трусливые гиены, посмевшие вновь приползти за подачкой после столетнего забвения! Среди вас не нашлось ни одного праведника, что сам лёг бы на алтарь и вознёс бы мне хвалу немыслимой болью. Для воплощения вы подготовили мне кровь и плоть рабов! Да будь среди ваших врагов хоть один толковый жрец, я бы предпочёл выслушать его просьбы и вырвать ваши жалкие сердца!

Один из старших жрецов метнулся вперёд и натянул на себя облачение верховного жреца. Это жуткое одеяние было намеренно пропитано едким веществом, обжигающим не хуже огня. Как известно, Неназываемый слышит только слова, подкреплённые болью.

— Хвала тебе, о величайший! Молю тебя, покарай нас, грешных, но пролей стократную чашу гнева на тварей, что беснуются вокруг города. Эти варвары не принимают твоей благодати, моля своих бесполезных божков! Помоги нам сокрушить их, и мы омоем кровью жертв и праведников весь твой храм. Прими мою искупительную жертву и будь милостив с остальными!

Жрец бесстрашно шагнул мимо твари к алтарю, торопливо срывая одежду, сам выпил полную чашу наркотика, обостряющего ощущения и отдался в умелые руки коллег. Всего через несколько минут его дрожащая от боли хвалебная песнь окончательно утратила смысл, перейдя в режущий уши истошный визг.

Нависшее над алтарём чудовище одобрительно кивало, с наслаждением подвывая в самые волнующие моменты.

— Что же, один праведник отыскался. Каждый, кто пойдёт в бой, испытывая боль, будет биться и колдовать с моим благословением. Пусть прольются реки крови! Не убирай далеко эту чашу, червь, кровь праведника имеет изысканный вкус.

Ещё один старший жрец поднял мантию верховного, и попытался объяснить, что этого может оказаться недостаточно. В этот раз Неназываемый выжимал идиота медленно, с наслаждением. Роскошная мантия после вторичной обработки окончательно приняла вид половой тряпки.

Воалус решил, что лучшего шанса может и не представиться. Увлечённые происходящим стражники ослабили бдительность, предоставив предназначенных на заклание рабов на попечение тощего жреца. Правда, были ещё и кандалы, с несложным, но эффективным заклинанием, блокирующим магические способности узника.