Чего Грибоваль не знал, так это того, что и совет, и бургомистра долго и весьма продуктивно обрабатывал парень, которого он сам привез сюда, думая, что тот является слугой его любовницы.

Но ему было простительно всего этого не знать, потому что Грибоваль пил. Он напился в тот самый вечер, когда Ксения уехала. Его честь, своеобразная порядочность и верность Фридриху, которому он не присягал, но с которым у него был заключен договор, вступили в схватку со страстью, которую он, несмотря на прошедшее время, все еще испытывал к этой женщине, и выиграли с минимальным преимуществом. Самое смешное состояло в том, что Ксения поняла его решение остаться в Дрездене, даже, если он в итоге ее потеряет. Поцеловав его в лоб на прощанье, она сообщила, что он знает, где ее найти, и в тот же вечер уехала в Россию. А он запил, и пил до сегодняшнего утра.

Утром ему было уже привычно плохо. Но, протянув руку, чтобы поднять с пола очередную бутылку, Грибоваль внезапно осознал, что больше этого делать нельзя. После чего трясущейся рукой вылили содержимое бутылки прямо в окно, едва не облив какого-то не слишком расторопного прохожего, призвал верного слугу Жерома, велел побрить его, и вообще притащить воды побольше, чтобы привести себя в порядок, а заодно рассказать все новости, которые он благополучно пропустил, находясь в алкогольном тумане.

Жером вознес хвалу Господу, и уже через пару часов Грибоваль сидел с открытым ртом, пытаясь осознать одну вещь: весь его гений оказался совершенно не востребован. А еще закралось подозрение, что Ксения изначально знала, что так и будет. Более того, в его голову внезапно закралось подозрение, что она специально поехала с ним, чтобы убедиться, что он примется строить оборону именно Дрездена, а не Берлин, как изначально планировал, заключая договор с королем Фридрихом.

В похмельную голову Грибоваля ничего больше не приходило, кроме острого желания сомкнуть руки на шейки Ксении, ну, или хотя бы посмотреть ей в глаза. Он прекрасно понимал иррациональность этого желания, тем более, что сомневался, что ему удастся выйти из города, не то, чтобы поехать в Россию. Но, как выяснилось через несколько минут, его никто не охранял, и он мог идти, куда ему заблагорассудится.

Грибоваль тут же велел собрать вещи и заложить карету, но тут снова подняла голову своеобразная порядочность, к которой еще и присоединилась гордость. Он понял, что не может вот так все бросить и направиться в Россию, чтобы придушить Ксению. И тогда в гениальную голову военного инженера, из которой еще не до конца выветрились винные пары, пришла, как ему показалось, гениальная идея.

Войдя в кабинет русского фельдмаршала, он остановился, в нерешительности переводя взгляд с сидящего в кресле господина на второго, стоящего у окна. Он пробыл при дворе Елизаветы не слишком много времени и поэтому понятия не имел, как выглядит Ласси, и кем может быть второй господин. Да и кто этот второй Грибовалю тоже было неизвестно. Решив выйти из положения проверенным способом, он отвесил придворный поклон и произнес.

— Жан Батист Викет де Грибовлаль, к вашим услугам.

— Петр Петрович, скажи, мне одному очень внезапно захотелось огурчиком солененьким захрустеть? — сидящий в кресле господин помахал перед лицом рукой, намекая на густой перегар, который распространял француз. — Что же ты, господин хороший, в таком состоянии перед Петром Петровичем Ласси предстать захотел, да еще и настаивал? — Грибоваль тут же сориентировался и повернулся в сторону того, кто стоял у окна.