— Сама-то я в церковь почти не хожу, — произнесла она. — У нас с пастором разногласия по многим вопросам. Но если хочешь пойти, я тебя отведу. Выбор есть: хочешь — к конгрегационалистам, хочешь — к пресвитерианцам или методистам. Лучше к конгрегационалистам. Они красивее поют. Я их слышала.

— В этом нет необходимости.

Белл принялась раскачиваться в кресле-качалке, а Хонор раскрыла Библию и попыталась вспомнить, где остановилась в последний раз, когда читала Писание у постели умирающей сестры. Глаза скользили по строчкам, но она никак не могла сосредоточиться на том, что читает.

Белл раскачивалась все сильнее и сильнее. Наконец она опустила газету:

— А вот мне интересно про квакеров…

Хонор подняла голову.

— Вы же сидите молчите? Псалмов не поете, молитв не читаете. Проповедей у нас тоже нет. Почему?

— Мы слушаем.

— Что?

— Голос Божий.

— А голос Божий нельзя услышать в псалмах или молитвах?

Хонор вспомнила, как стояла у дверей церкви Пресвятой Девы Марии в Бридпорте, через дорогу от дома собраний Друзей. Прихожане в церкви пели что-то красивое, и Хонор на мгновение стало завидно.

— В тишине нас ничто не отвлекает, — объяснила она. — Длительное молчание позволяет услышать, что происходит в душе. Мы называем это ожиданием озарения в молчании.

— И вы совсем не думаете о повседневных делах? Например, что приготовить на ужин, или о том, что о ком говорят? Я бы, наверное, размышляла о фасонах для новых шляп.

Хонор улыбнулась:

— Иногда я думаю об одеяле, которое шью. Нужно время, чтобы освободить голову от суетных мыслей. Получается лучше, когда мы ждем озарения все вместе. И еще хорошо закрыть глаза. — Она помедлила, подбирая слова, чтобы передать свои ощущения на молитвенном собрании. — Когда разум очищен от мыслей, ты погружаешься в себя, в более полную тишину. Туда, где мир и покой. И очень сильное, явственное ощущение, что к тебе прикоснулось то, что мы называем внутренним духом или внутренним светом. В Америке у меня пока этого не было.

— А сколько ты посетила собраний в Америке?

— Только одно. Мы с Грейс ходили на собрание в Филадельфии. Там все было… иначе. Не так, как в Англии.

— Но ведь молчание везде одинаковое?

— Оно бывает разным. Есть просто молчание, а есть молчание глубокое и плодотворное. В Филадельфии я не сумела сосредоточиться. И не обрела мир и покой, который искала в тот день.

— Я полагала, квакеры в Филадельфии — самые что ни на есть отборные. Квакеры высшего сорта.

— Мы никогда так не считаем. Но…

Хонор замолчала. Ей не нравилось критиковать Друзей в присутствии других. Но уж раз начала, надо договорить до конца.

— Хотя молитвенный дом на Арк-стрит очень большой, но в Филадельфии много Друзей, и, когда мы с Грейс пришли, там осталось не так уж много свободных скамей. Мы с ней сели на свободные места, а нас попросили пересесть. Объяснили, что это скамья для черных.

— Для кого?

— Для чернокожих Друзей.

Белл удивленно приподняла брови:

— А что, среди квакеров есть цветные?

— Да. Я тоже об этом не знала. В тот день никто из них не пришел на собрание, и та скамья осталась пустой. А на других скамьях было тесно и неудобно.

Белл молча ждала продолжения.

— Меня удивило, что Друзья делят людей на черных и белых.

— И это тебе помешало обрести Бога в тот день?

— Возможно.

Белл усмехнулась и покачала головой:

— Ты такой нежный цветочек.