Но Лоусон медлил.

Тело его предательски качнулось в сторону, точно он собирался вот-вот потерять сознание. На мгновение, казалось, Лоусон утратил себя. Ему слишком долго пришлось пересиливать поднимающееся в его темной сути вампирское желание и подавлять его. И дело было не только в том, чтобы усилием воли не дать выскользнуть клыкам, но и в том, чтобы унять порыв глаз окраситься красным свечением, которое, как маяк, освещало путь к убийству всего живого в доступном радиусе. Даже сейчас монстр внутри него желал вцепиться в глотку каждого на этой платформе — включая Энн — и восполнить свои силы так, как это привыкли делать порождения ночи. Члены Темного Общества полагали людей жалким скотом, пищей и деликатесом. Они считали, что столь слабые твари не достойны жить в мире, который должен был прийти из Ночи. И приспешники Ла-Руж верили, что Тревор рано или поздно поддастся этому убеждению.

Так почему бы не сделать это прямо сейчас? — спрашивал зловещий голос чудовища внутри него — Почему бы не разорвать их всех на части сию минуту? Для них это будет благословением, вытащит этих жалких моллюсков из их ничтожных раковин, в самом деле! А некоторые из них — достойные, как Энн — могут быть обращены. Так она воссоединится со своим отцом и сестрой и не будет знать горя. Разве она не понимала этого, когда соглашалась путешествовать с тобой? И разве не понимает она сейчас, что это будет лучшая жизнь? Бесстрашие… сила… откровение, перед которым ни один человек не может устоять…

— Тревор, — голос Энн вырвал его из полуобморочного состояния. — Ты в порядке?

Девушка была обеспокоена. Лоусон понял, что находится в центре всеобщего внимания, прислонившись к дощатой стене телеграфа и едва держась на ногах. Слишком много любопытных глаз наблюдало за ним в эту минуту.

— Я…

Он приложил руку ко лбу и понял, что рука заметно дрожит. Ему всегда было холодно, но сегодня… он чувствовал себя так, словно бился в лихорадке.

— Сажай всех на поезд, — едва слышно выдохнул он. — Я буду через минуту.

— Тревор, ты….

— Просто сделай это. Пожалуйста.

Она кивнула. Лицо ее было мрачным, губы сжались в тонкую линию. Разумеется, она с самого начала понимала, что с ним происходит, хотя и желала бы этого не знать. Девушка быстро отвернулась и с пистолетом наготове принялась загонять остальных пассажиров в вагон. Ребинокс зашел, позади него держался Эрик.

Энн хотела вернуться к своему спутнику и снова заговорить с ним, но увидела, как он шаткой походкой поворачивает за угол здания телеграфа и прячется в самом темном углу, рядом с окном, в котором продавали билеты. Девушка сочувственно поморщилась, но поняла, что ничего не может сделать для Тревора. Он придет, когда будет готов.

Энн поднялась в пассажирский вагон, и дверь за нею закрылась.

В переулке, пока снежные хлопья закручивались вихрем вокруг него, а горький ветер пел свою печальную песнь, Тревор дрожащей рукой извлек из пальто небольшую бутылочку, наполненную коровьей кровью. Он стыдился и боялся тех образов, что рисовало ему сознание. Образов насилия, жестокости, расправы и бойни. Но, несмотря на этот страх, где-то глубоко внутри его души уже укоренилась часть личности, которая принимала это и продолжала нашептывать один и тот же вопрос: почему бы и нет?

На то, чтобы просто откупорить бутылку, у него ушло несколько непозволительно долгих секунд. Его руки — обыкновенно такие сильные — сейчас превратились в безвольное бледное желе. Тревор понимал, что теряет контроль над собой во всех смыслах… физически, ментально и духовно. Дорога без возврата манила его… ужасная дорога, но и прекрасная одновременно…

Нет… нет, никакой красоты в этом нет, это пытка… сплошная пытка, смерть при жизни…

Но разве то, как я живу сейчас — это жизнь?

Он справился с пробкой и сделал глоток из японской бутылочки.