Впрочем, Кристина не собиралась обсуждать шляпу. Она не сводила глаз с толстой тетради в кожаной обложке, которую он держал в руках.

– Знаешь, дорогая, – неторопливо сказал он. – Я чувствую себя путником, возвратившимся домой после долгих странствий. Пока тебя не было, я часто вспоминал твой дом. Теперь я смотрю на эти стены с благоговением язычника.

– Ты прекрасно знаешь, что это не мой дом. И все здесь устроено не по моему вкусу, а по вкусу покойного герцога. Так что не могу разделить твой языческий восторг. К тому же Уинтербрук был не язычником, а убежденным христианином.

Оскар положил шляпу, перчатки и трость на столик возле двери.

– Не знаю, не знаю. Как бы то ни было, я всегда рад очутиться именно здесь. Надо полагать, я подсознательно бегу от современной жизни. Модные дома так унылы! Они потеряли свое лицо, свою индивидуальность. Все на одно лицо.

– Довольно ходить вокруг да около, Оскар, – не выдержала Кристина. – Давай же, не мучь меня! Объявляй свой приговор.

– Звучит так, словно ты заранее признаешь свою вину.

Кристина сердито вздохнула и повела Оскара в столовую, где был накрыт стол: блюда с лососиной, тушеными почками, копченой рыбой и горячими булочками. Вазы с персиками и клубникой. Шампанское. Дымился чай в изящном чайнике севрского фарфора.

Они уселись. Оскар лукаво посмотрел на Кристину.

– Очень неплохо, – сказал он. – Если хочешь знать мое мнение – прекрасная повесть. Изумительное сочетание греха и покаяния.

– И тебя ничто не шокировало в моей повести?

– Страсть? Откровенность? Исповедь разбитого сердца? Нет. Все это сейчас не редкость в литературе.

Кристина положила ладонь на его руку, сделала глоток шампанского из своего бокала.

– Оставим страсть. Поговорим о другом. Ты часто воспеваешь искусство ради искусства, красоту ради красоты… а как насчет преступления ради преступления?

– Так тебя мучает совесть? Тогда, мне кажется, ты обратилась не по адресу. У меня свои представления о нравственности. По-моему, жизнь – безнравственная штука. Она учит нас приспосабливаться и прятать поглубже свои чувства.

Кристина в задумчивости окунула клубнику в шампанское и наблюдала, как стекают с нее капельки янтарной жидкости.

– Главная наша обязанность в жизни – это жить, – продолжал Оскар. – На самом деле умеют жить далеко не все. Я имею в виду – жить так, как хочется, реализуя все свои желания и мечты.

– А если при этом их желания разрушают чью-то жизнь?

– Ты говоришь сейчас о своем бандите?

– Да. Можем ли мы простить преступнику его желания?

– Общество часто прощает преступников. Оно никогда не прощает лишь мечтателей. В твоей повести запечатлелось состояние твоей души.

– И это состояние ужасно, – грустно сказала она. – Настолько ужасно, что я даже приблизительно не сумела передать его во всей полноте.

– В наши дни писатели часто выдают вымысел за факт собственной жизни.

– Но могут и на самом деле взять за основу реальную жизнь, как это сделали, например, вы с моей матерью, когда писали пьесу.

– Видишь ли, личность преступника всегда привлекает внимание публики и зачастую становится легендой. Что же касается твоего разбойника, то мне кажется, ты очарована им потому, что разделяешь его убеждения.

– Я люблю его. Я просто его люблю, – потупилась Кристина. – И это ужасно. Как можно любить человека, который не останавливается ни перед чем, даже перед убийством.