Алекс не понимала, что на нее нашло. Она не могла вспомнить, как попала сюда. Только что она стояла перед табличкой «Продается», перед въездом на территорию особняка… и вот уже выходит из автомобиля перед домом родителей, находившимся почти через два квартала.

Время и пространство сместилось, рассудок молчал. Ее тянула к дому какая-то неведомая сила. В подсознании теплилась единственная мысль – проверить, правда ли то, что случилось. Правда ли, что отца больше нет. Алекс до сих пор не верила в это. Казалось, стоит зайти в дом, как она увидит отца в его любимом кресле у камина с раскрытой папкой на коленях.

Как во сне взглянула Алекс на трехэтажный особняк в викторианском стиле, напоминавший вычурной отделкой декора пряничный домик. Зеленеет газон, на клумбах зацветают первые розы.

«Я снова дома», – подумала она.

После свадьбы они с Джимом купили прелестный коттедж, в котором долгое время были счастливы – по крайней мере так ей казалось тогда. Но своим домом Алекс по-прежнему считала особняк, где выросла. Странно. Окончив школу, она рвалась прочь из родного гнезда – его мрачных коридоров и обветшалых коммуникаций.

Теперь, спустя много лет, Алекс вдруг поняла, что бежала прежде всего от себя самой – вернее, от той, в кого превратилась. Сообщница, хранительница чужих тайн… и не только чужих. Что сказал бы отец, узнав, что Кенни Рэт изнасиловал ее на заднем сиденье автомобиля, принадлежавшего его отцу?

Алекс было тогда пятнадцать, и она знала обо всех отцовских романах. «Моя девочка», – говорил он про дочь, лукаво глядя на нее. И все же Алекс чувствовала, что говорить ему про Кенни не стоит. Отцу можно сказать все, но только не это.

Удивительно, но уже на шестой неделе беременности она сблизилась с матерью… Результаты анализов повергли ее в шок, и Алекс чуть не совершила непоправимую глупость. От подруг она узнала о клинике в Беркли, где анонимно делали аборты. Но что там за доктора, никто не мог ей сказать. Хуже всего, что после операции Алекс некому было бы забрать.

Кенни? Он был так пьян в ту ночь, что, вероятно, ничего не помнил. После, встречаясь с Алекс в школьном коридоре, он даже не замечал ее. Сестрам она ни за что не призналась бы: Дафна и Китти общались только друг с другом. Оставалась Лианн, но лучшая подруга, хотя и посочувствует, наверняка придет в ужас, узнав, что Алекс больше не девственница.

До сих пор Алекс так и не поняла, как мама обо всем догадалась. Наверное, женская интуиция. Но почему та же самая интуиция умолкала, когда дело касалось ее мужа? Как бы то ни было, в ночь накануне запланированной поездки в клинику мама неожиданно вошла в комнату Алекс и присела к ней на кровать. Поговорив минуту-другую о том о сем, она спросила напрямую: «Алекс, ты ничего не хочешь мне сказать?»

Алекс перед этим сообщила ей, что едет завтра на весь день к Майерсонам – посидеть с детьми. Но как мама узнала про ее план? Может, она беседовала с Кэрол Майерсон, которая на самом деле никуда не собиралась? Алекс хотела заверить мать, что все в порядке, но вдруг разрыдалась.

Всхлипывая, она поведала матери обо всем. Поразительно, но мама совсем не рассердилась.

– Не плачь, дорогая моя. – Она поглаживала по спине дрожащую дочь. – Мы все ошибаемся. Плохо лишь то, чего нельзя исправить.

В стеганом небесно-голубом халатике и бигудях мама напоминала старую деву – из тех, что живут с престарелыми родителями, по вторникам играют в бридж с друзьями и густо краснеют при мысли, что мужчина может воспользоваться ими. Если бы Алекс не была так расстроена, она улыбнулась бы.

– Ты должна ненавидеть меня.