Сэди была моей лучшей подругой с того самого лета, как мы познакомились. Ее родители чуть ли не удочерили меня — оплачивали мою учебу, пообещали работу, если я докажу, что достойна ее. Я жила и работала у них в гостевом доме несколько лет подряд, с тех пор как Грант Ломан купил дом моей бабушки. И за все то время, пока мы существовали в одной плоскости, Паркер редко высказывал хоть сколько-нибудь глубокие замечания.

Он дотянулся до свисающей пряди моих волос, легонько дернул за нее и отпустил.

— У тебя волосы изменились.

— А-а. — Я провела ладонью сбоку по голове, приглаживая волосы. Вид моей прически изменился не в результате активных действий, а скорее как следствие движения по пути наименьшего сопротивления. Я выждала год, пока отрастет мелирование и волосы снова станут темно-каштановыми, а затем обрезала их по плечи, сохранив косой пробор. Вот в чем отличие отношений с людьми, с которыми видишься только летом: в переменах нет никакой постепенности. Мы росли скачками. Менялись внезапно.

— Ты выглядишь старше, — и он сразу же добавил: — Ничего плохого в этом нет.

Я почувствовала, как теплеют мои щеки, и поспешила поднести кружку ко рту, чтобы скрыть румянец. Все дело было в спиртном, и в ностальгии, и в этом доме. Как будто все и всегда на грани взрыва. Летний психоз, называл это состояние Коннор. И название привилось без каких-либо стараний с его стороны.

— Мы и правда старше, — ответила я, вызвав у Паркера улыбку.

— Может, тогда перейдем в гостиную? — спросил он, а я так и не поняла, над кем он потешается — над собой или надо мной.

— Сбегаю только в ванную, — сказала я. Мне требовалось время. Паркер умел смотреть так, что казалось, будто ты единственное, что в мире достойно внимания. До Лус я видела, как он прибегал к этому взгляду десятки раз с десятком других девчонок. Не хочу сказать, что я о нем никогда не задумывалась.

Я прошла через холл и скрылась за боковой дверью. В этой ванной комнате ничем не закрытое окно, обращенное к океану, находилось прямо над унитазом. Все окна в доме, откуда открывался вид на воду, оставались незашторенными. Будто в противном случае о присутствии океана можно было забыть. Песок и соль, казалось, проникают здесь повсюду — набиваются в зазор между бордюром и проезжей частью, вызывают ржавение машин, непрестанно атакуют деревянные фасады магазинов вдоль Харбор-драйв. Проведя пальцами по волосам, я уловила соленый запах ветра.

Пока я плескала в лицо водой, мне показалось, что под дверью прошла тень. Я закрыла воду и уставилась на дверную ручку, затаив дыхание, но ничего не произошло.

Просто померещилось. Всплыла надежда из давней памяти.

В этом заключалась странность дома Ломанов: ни на одной внутренней двери не было замка. Я так и не поняла, то ли это конструкторский просчет — выбор в пользу гладких круглых ручек в старинном стиле, — то ли он предназначался для того, чтобы подчеркивать элитарность. Для того чтобы перед закрытой дверью всегда приходилось делать паузу, чтобы постучать. И напоминал о неких ограничениях, свидетельствовал, что здесь невозможны секреты.

Так или иначе, по этой причине я познакомилась с Сэди Ломан. Здесь, в этой самой комнате.

До этого мне уже случалось видеть ее. Шло лето после выпускного, минуло почти шесть месяцев со смерти моей бабушки. Ледяная дорожка, сотрясение мозга, а затем инсульт, в результате которого я осталась последней из Гриров в Литтлпорте.

Меня, необузданную и опасную, пронесло рикошетом через всю зиму. Я доучилась благодаря щедрости клиенток, записывающихся на макияж, и особым обстоятельствам. Становилась поочередно и в равной степени непредсказуемой, и ненадежной.