Но тем чаще и ближе я сталкивалась с тем, чего не имела.

Вот она, беда таких мест, как это: все происходит у всех на виду, в том числе и жизнь, которой тебе никогда не видать.

Старайся свести концы с концами, держи все под контролем — и сможешь открыть на набережной лавчонку и продавать мыло ручной работы или же организовать банкетную службу на кухне местного отеля. Можешь зарабатывать себе на жизнь или на подобие жизни вдали от берега, в море, если достаточно любишь его. Можешь продавать мороженое или кофе от магазина, который функционирует в основном четыре месяца в году, и благодаря этому продержишься. Можешь иметь мечту, если готова пожертвовать чем-нибудь ради нее.

Ровно до тех пор, пока остаешься невидимой, как и было задумано.

Ивлин наняла меня на вечеринку «Здравствуй, лето!» к Ломанам. Я переоделась в форму — черные брюки, белая рубашка, волосы собрала в хвост на затылке. Она предназначалась для того, чтобы не выделяться, оставаться незаметной. Когда я сидела на опущенной крышке унитаза и обматывала основание ладони туалетной бумагой, мысленно чертыхаясь и пытаясь остановить кровь, дверь открылась и бесшумно закрылась вновь. Сэди Ломан застыла лицом к двери, прижав к ней ладони и наклонив голову.

Когда встречаешь человека, который прячется в ванной, сразу же понимаешь о нем кое-что.

Я прокашлялась и резко встала.

— Извините, я просто… — и я попыталась обойти ее по широкой дуге, прижимаясь к стене и стараясь оставаться невидимой и невзрачной.

Она даже не попыталась разглядывать меня не так оценивающе.

— Я не знала, что здесь кто-то есть, — произнесла она. Никаких извинений, потому что Сэди Ломан ни перед кем и не должна извиняться. Она ведь у себя дома.

Розовый румянец пополз вверх по ее шее — эту реакцию мне предстояло досконально изучить в дальнейшем. Как будто это я ее застукала. Проклятие светлой кожи, объясняла она позднее. Как и бледные веснушки на переносице, которые молодили ее, поэтому ей приходилось чем-нибудь компенсировать излишне юный вид.

— С тобой все хорошо? — спросила она, нахмурившись и глядя, как кровь пропитывает туалетную бумагу на моей кисти.

— Ага, просто порезалась. — Я прижала бумагу к ранке, но это не помогало. — А с тобой?

— Да так, сама понимаешь, — неопределенно отозвалась она, помахав рукой. Но я не понимала. Тогда еще нет. Только потом разобралась, что значит этот небрежный жест — все эти Ломаны.

Она протянула руку к моей руке, подзывая меня к себе, и мне не оставалось ничего другого, кроме как подчиниться. Размотав бумагу, она наклонилась и поджала губы.

— Надеюсь, у тебя сделана прививка от столбняка, — сказала она. — Первый признак — спазм челюстей, — она сжала челюсти, клацнув зубами. — Жар. Головные боли. Мышечные спазмы. До тех пор, пока не потеряешь способность глотать или дышать. Далеко не самая быстрая смерть — вот о чем я. — Она подняла на меня взгляд ореховых глаз. Стояла она так близко, что я видела стрелки, наведенные под ее глазами, и легкую неровность там, где дрогнул ее палец.

— Это я ножом, — объяснила я, — на кухне.

А не грязным гвоздем. Я считала, что от таких ран бывает столбняк.

— А, вот как, ну все равно. Будь осторожна. Любая инфекция, попадающая в кровь, может привести к сепсису. И если уж речь об этом, тоже удовольствие так себе.

Я так и не поняла, всерьез она говорит или шутит.