Он повторил Чэду то, что, ожидая его, говорил Уэймаршу: их приятель, вне всякого сомнения, почувствует в его сестре родственную душу, он и она, тоже вне всякого сомнения, заключат союз, основанный на обмене информацией и сия пара пойдет рука об руку – так сказать, одной веревочкой повязанные. Все это, собственно, лишь развивало мысли, которые Стрезер, как ему помнилось, высказывал еще при первом споре со своим старинным приятелем, уже тогда поразившим нашего друга сходством многих исповедуемых им взглядов с суждениями самой миссис Ньюсем.

– Знаешь, когда он однажды спросил меня о твоей матушке – что она за человек, я сказал ему: она такой человек, который сразу же безусловно вызовет у вас безмерное восхищение. Что согласуется с тем, к чему мы сейчас пришли: миссис Покок не преминет взять нашего друга в свою упряжку, а упряжку, которую она погоняет, направляет миссис Ньюсем.

– Матушка стоит пятидесяти таких, как Салли! – вставил Чэд.

– Тысячи! Но не в этом дело. Встречая Салли, мы встречаем полномочного представителя твоей матушки. Право, я чувствую себя послом, которого отзывают и который отдает дань вежливости послу, вступающему в должность.

Не успел он произнести это, как почувствовал, что пусть невольно, но занизил, по мнению ее сына, достоинства миссис Ньюсем – впечатление, которое не замедлило подтвердиться: Чэд выразил ему решительный протест. В последнее время Стрезер плохо улавливал позицию и настроение своего молодого друга, хотя не мог не замечать, как мало волнения, да и то лишь в крайнем случае, тот выказывал, а потому с большим интересом наблюдал его сейчас – в критический момент. Чэд поступил именно так, как обещал две недели назад: согласился на его просьбу остаться, не задав ни единого вопроса. И в течение томительного ожидания этих дней был весел и предупредителен, хотя и несколько более скрытен и сдержан, чем это требовалось от молодого человека, усвоившего безукоризненные манеры. Ни возбужденности, ни подавленности он не обнаружил; держался разумно, ровно – непринужденно-неторопливый, негромкий, невозмутимый, разве только чуть менее жизнерадостный. Более чем когда-либо, Стрезер видел в нем оправдание тому удивительному процессу, который сейчас происходил в его собственной душе, и, пока кеб катил по парижским улицам, уже твердо знал – тверже, чем когда-либо прежде, – что нынешний облик Чэда родился из того, как он поступал и каким был. Именно это сделало его тем, чем он стал – и перемена эта далась нелегко, стоила времени и усилий, оплачена дорогой ценой. Во всяком случае, таков был результат, который теперь предстояло вручить Салли, и в этой части программы Стрезер охотно выступит свидетелем. Сумеет ли Салли, по крайней мере, разглядеть или различить этот результат, а разглядев или различив, по крайней мере, оценить. И, спрашивая себя, каким словом, – если ему зададут такой вопрос, а его непременно зададут, – определить эту разительную перемену, он только скреб в затылке. Ох уж эти определения! Пусть доходит до них своим умом. Ей захотелось посмотреть самой – пусть сама на здоровье и смотрит.