|
На вокзале, где времени было вполне достаточно, ни Сара, ни Мэмми, во всяком случае, своего мнения никак не выказали, и, в возмещение их молчания, наш друг рассчитывал на откровенность Джима – теперь, когда они остались вдвоем. Беззвучный сигнал, посланный Чэдом, не давал ему покоя: ирония молодого человека в отношении к собственным родственникам, которую он разделял, ирония, выраженная под самым их носом и, скажем прямо, за их счет, вновь ясно показала Стрезеру, на сколько ступеней он поднялся; но каким бы огромным ни казалось ему их число, последнюю ступень он сейчас одолел одним махом. У него и прежде бывали минуты раздумий – уж не переменился ли он сам, и даже больше Чэда? Только то, что явно красило Чэда, в его случае… да, нужное слово, чтобы определить процесс, который, пусть в меньшей мере, но, несомненно, произошел и в нем, он не находил. Но сначала предстояло еще разобраться, что с этим делать. Что же касается их тайного переглядывания с Чэдом, ничего тут не было такого – не более, чем в том, как Чэд хлопотал вокруг трех путешественников. Чэд сейчас нравился Стрезеру как никогда прежде; он не переставал любоваться его обхождением со своими родственниками, как любовался бы совершенным произведением искусства, легким и приятным – он любовался до такой степени, что начал сомневаться, стоят ли они того; но, поразмыслив, одобрил усилия Чэда до такой степени, что вряд ли счел бы за чудо, если бы еще в багажном отделении в ожидании чемоданов Сара Покок, коснувшись его рукава, отвела бы его в сторону и шепнула:
– Да, вы правы. Мы, то есть матушка и я, не поняли, что вы имели в виду. Но вот теперь я вижу. Чэд великолепен! Чего еще можно желать? Если так обстоят дела!.. После чего им оставалось, как говорится, заключить друг друга в объятия и работать сообща. Ах, много ли они, в создавшихся обстоятельствах, при всем командирском блеске ума Сары Покок – правда, касавшемся только общих вещей и не слишком приметливом, – сообща наработали бы? Стрезер понимал, что слишком многого хочет, и объяснял это своей нервозностью: нельзя же требовать от людей, чтобы они всё подметили и всё обсудили за четверть часа. Пожалуй – даже наверняка, – он придавал чрезмерно большое значение обаянию Чэда. Тем не менее, когда по истечении пяти минут, что они ехали в одном экипаже с Джимом, тот ничего не сказал – то есть ничего о том, о чем жаждал услышать Стрезер, зато сказал много другого, – наш друг внезапно вновь ополчился на Пококов: нет, они либо глупы, либо упрямы! Скорее всего, первое: оборотная сторона командирского блеска. Да они, конечно, не преминут командовать и будут блистать; они извлекут все лучшее из того, что им предоставит Париж, и тем не менее по части наблюдений у них ничего не получится; это выше их возможностей; им просто не понять. В таком случае, какой прок от их приезда – если им даже настолько не хватает ума – разве что он сам заблуждается и видит вещи в ложном свете? Может быть, он сам – в том, что касается совершенств Чэда, – нафантазировал и отклонился от истины? Может быть, живет в придуманном мире, развратно-роскошном мире своей мечты и потому раздражается и досадует – в частности, из-за молчания Джима, – что боится за воздушные замки, которые рухнут, соприкоснувшись с действительностью? Может быть, Пококи затем и прибыли сюда, чтобы содействовать его отрезвлению? Не в том ли их миссия, чтобы, понаблюдав за Чэдом, разбить в пух и прах результаты его, Стрезера, наблюдений и поставить мальчику простые условия, при которых честные стороны сумеют договориться? Короче, не для того ли они прибыли сюда, чтобы проявить благоразумие там, где Стрезер и сам считал, что ведет себя глупо. Мысленным взглядом он окинул такую возможность, и она надолго не задержала его внимания, но навела на мысль, что в данном случае предпочтительнее делать глупости вместе с Марией Гостри и Крошкой Билхемом, с мадам де Вионе и малюткой Жанной, с Ламбером Стрезером, наконец, и в довершение всего, с самим Чэдом Ньюсемом. |
