Чэд, однако, продолжал стоять на своем, хотя в свете фонаря на углу – там они немного задержались, – Стрезеру показалось, будто упоминание о том, что дома до сих пор ощущают его отсутствие, поначалу тронуло молодого человека.

– Я хочу сказать, вы, наверное, многое навоображали.

– Навоображали? Что?

– Ну… всякие ужасы.

Его слова задели Стрезера – что-что, а ужасы, по крайней мере внешне, меньше всего вязались с образом этого здорового и здравого молодого человека. Однако Стрезер прибыл сюда, чтобы говорить правду, одну только правду:

– Да, смею признать, навоображали. Впрочем, что тут такого – ведь мы не ошиблись.

Чэд подставил лицо под свет фонаря – одно из редких мгновений, когда, судя по всему, он в своей особой манере сознательно выставлял себя напоказ. Он словно предъявлял себя – свое сложившееся «я», свое физически ощутимое присутствие, себя самого, крупного, молодого, мужественного, – предъявлял, внося нечто новое в их отношения, и это, по сути, было демонстрацией. Казалось – разве не было тут чего-то противоестественного? – он не мог (делайте с ним что хотите) оценить себя иначе, как по самой высокой шкале. И Стрезер увидел в этом чувство самоуважения, сознание собственной силы, пусть даже странно преувеличенной, проявление чего-то подспудного и недосягаемого, зловещего и – кто знает? – завидного. Проблески всего этого мгновенно обрели в его уме название – название, за которое он тотчас ухватился. А не имеет ли он дело с неисправимым язычником? – спросил он себя. Такое определение – Стрезер ему даже обрадовался! – звучало вполне приемлемо для его мысленного слуха, и он сразу взял его на вооружение. Язычник – разве не так! – вот кем, по логике вещей, был Чэд. Вот кем он неминуемо должен был стать. Вот кто он сейчас. Это слово давало ключ к решению и не только не затемняло путь к нему, а, напротив, вносило ясность. В своем внезапном озарении Стрезер – пока они стояли под фонарем – пришел к выводу, что язычник, пожалуй, как раз то, чего им особенно не хватает в Вулете. Уж с одним язычником – добропорядочным – они как-нибудь да справятся; и занятие ему тоже найдется – безусловно, найдется; и воображение Стрезера уже рисовало и сопровождало первое появление в Вулете этого возмутителя порядка. Но тут молодой человек повернулся спиной к фонарю, и нашего друга охватила тревога – а вдруг за истекшую паузу его мысли были прочитаны!

– Вы, несомненно, – сказал Чэд, – подошли к сути дела достаточно близко. Подробности, как вы изволили заметить, тут ничего не значат. Вообще-то я кое-что себе позволил. Но сейчас это все позади – я почти совсем исправился, – закончил он.

И они продолжали путь к отелю.

– Иными словами, – сказал Стрезер, когда они достигли двери, – ни с одной женщиной ты сейчас не связан?

– Помилуйте, при чем тут женщины?

– Как при чем? Разве не в этом препятствие?

– Чему? Моему возвращению домой? – Чэд явно был удивлен. – Вот уж нет! Неужели вы думаете, что, когда мне захочется домой, у кого-то достанет силы…

– Удержать тебя? – подхватил Стрезер. – Видишь ли, мы полагали, что все это время некто – а возможно, даже несколько лиц – усердно мешали тебе «захотеть». Ну, и если ты вновь попал в чьи-то руки, это может повториться. Ты ведь так и не ответил на мой вопрос, – не успокаивался он. – Впрочем, если ничьи руки тебя не держат, тем лучше. Стало быть, всё за то, чтобы тебе, не мешкая, ехать.

Чэд молчал, взвешивая его доводы.