Чэд молчал, взвешивая его доводы.

– Я не ответил вам? – В его голосе не слышалось негодования. – В подобных вопросах всегда что-то преувеличено. К тому же как прикажете понимать ваше «попал в чьи-то руки»? Это очень неопределенно. Можно быть в чьих-то руках, не будучи в них. И не быть, будучи целиком. И потом разве можно кого-то выдавать. – Он словно любезно разъяснял. – Я ни разу не дал себе увязнуть – ну так, чтобы по горло, и, что бы там ни было и как бы там ни было, никогда ничего в таком роде не боялся. – В этих разъяснениях имелось нечто сдерживающее Стрезера, и, пользуясь его молчанием, Чэд продолжал. Следующей фразой он как бы протягивал руку помощи Стрезеру: – Неужели вы не понимаете, как я люблю сам Париж!

Эта неожиданная развязка и в самом деле ошеломила нашего друга.

– Ах, вот оно что! – негодовал он. Однако улыбки Чэда хватило, чтобы развеять его негодование.

– Разве этого недостаточно?

Стрезер было задумался, но ответ вырвался сам собой:

– Для твоей матушки – нет, недостаточно!

Однако, высказанное вслух, это утверждение показалось скорее забавным, оно лишь вызвало у Чэда приступ смеха, настолько заразительного, что Стрезер и сам не устоял. Правда, он тут же справился с собой.

– Позволь уж нам придерживаться собственной версии, – заявил он. – Но если ты и вправду полностью свободен и так независим, тебе, мой милый, нет оправдания. Я завтра же напишу твоей матушке, – добавил он. – Доложу, что убедил тебя.

Это сообщение, видимо, вновь подстегнуло в Чэде интерес:

– И вы часто ей пишете?

– Постоянно.

– И длинные письма?

Каков наглец! Стрезер уже терял терпение:

– Надеюсь, они не кажутся ей слишком длинными.

– О, без сомнения. И так же часто получаете ответ?

Стрезер вновь позволил себе помолчать.

– Так часто, как того заслуживаю.

– Матушка, – сказал Чэд, – пишет прелестные письма.

– Ты никаких не пишешь, милый мой. – И Стрезер, задержавшись у закрытой porte-cochиre, остановил на молодом человеке внимательный взгляд. – Впрочем, Бог с ними, с нашими предположениями, – добавил он, – раз ты и вправду ничем не связан.

Чэд, однако, счел свою честь задетой:

– Никогда и не был, смею утверждать. Я всегда – да, всегда, поступал только по собственному усмотрению. – И тут же добавил: – Сейчас тоже.

– Вот как? Так почему же ты здесь? Что тебя держит? – спросил Стрезер. – Ведь ты давно уже мог уехать.

Чэд в упор посмотрел на Стрезера и, откинув голову, сказал:

– По-вашему, всему причина – женщины?

Казалось, он был глубоко удивлен, и слова, в которых он это удивление выразил, прозвучали на тихой улице так отчетливо, что Стрезер было испугался, но вовремя вспомнил, что они говорят по-английски и, следовательно, вне опасности.

– Стало быть, вот как вы думаете в Вулете? – продолжал наступать на него молодой человек.

Вопрос был не в бровь, а в глаз; Стрезер изменился в лице: он сознавал, что, говоря его же словами, сел в лужу. Видимо, он по бестолковости исказил то, что думают в Вулете, и, прежде чем ему удалось исправить положение, Чэд вновь на него напустился:

– В таком случае, вынужден заметить, у вас низменный образ мыслей.

Увы, это мнение полностью совпало с собственными размышлениями Стрезера, навеянными приятной атмосферой бульвара Мальзерб, а потому подействовало на него особенно тягостно.