|
Мы вечером немного поддавали в отеле, а потом произошла драка, но я к тому времени уже дошел до кондиции и рухнул спать. Энди мне сказал, что Хоуи и два других местных парня поколотили пару приезжих, которые были на вечеринке. Потом вызвали местного полицейского, и тот искал Хоуи. — Я вытянул вперед руки. — То есть так мне Энди говорил, поэтому, может, это все и россказни, но я уверен, что до этого момента все чистая правда. Думаю, Энди предложил Хоуи переждать в отеле, затаиться, пока копы будут его искать, а все остальные пусть думают, что Хоуи уже давно в море — на буровой. — Я стучу пальцами по столешнице и разглядываю макданновскую пачку сигарет, надеясь, что он поймет намек. — Гриссом, — говорю я Макданну, неожиданно вспомнив. Всю ночь мучался, и вот вам пожалуйста, поговорил немного, и оно тут как тут. — Вот как его зовут. Хоуи Гриссом. Его фамилия Гриссом.
В желудке какой-то страшный холодок, тошнота. Руки у меня снова дрожат, и я засовываю их между коленок. Издаю коротенький смешок. — Я утром перед той пьянкой даже видел местного полицейского — рядом с кабинетом зубного. Думал, это он ходил пломбу ставить или еще что, но, вероятно, Энди пробрался туда и пошуровал. — Мы сверяем данные судебной экспертизы по трупу в отеле с армейскими архивами, — говорит Макданн, кивая. Он бросает взгляд на часы. — Сегодня утром должны прийти результаты. — Он трясет головой. — А этих-то двоих за что? За что Лингари и доктора Хэлзила? Я рассказываю инспектору за что; я рассказываю ему о двух других предательствах; об офицере, который послал солдат на смерть, чтобы прикрыть собственную некомпетентность (по крайней мере, Энди так считал, а это-то и было самое главное), рассказываю ему о докторе-заместителе, который не пожелал прийти к пациентке, а когда все-таки пришел, то счел, что боли у нее абсолютно неопасные. Макданн наконец-то предлагает мне сигарету. О, наслаждение! Я беру, глубоко затягиваюсь, немного кашляю. — Видимо, — говорю я Макданну, — он теперь перешел на знакомые ему личности, потому что обычные его жертвы стали более осмотрительными. — Я пожимаю плечами. — А может, догадался, что я наведу вас на него или что вы сами обо всем догадаетесь, потому и спешит свести старые счеты, пока есть такая возможность — прежде чем их предупредят об опасности. Макданн сидит, уставившись в пол, и крутит на столешнице золотую пачку «Би-энд-Эйч». Он трясет головой. Такое впечатление, что он со мной согласен, а головой трясет, поражаясь мере человеческого коварства и ненависти. Кажется, на некий странный манер мне жаль Макданна. Наступает пауза, во время которой входит молодой констебль с чаем; охранник у дверей получает свою чашку, а мы с Макданном пьем из своих. — Так что же, инспектор, — говорю я, откидываясь на спинку стула. Черт, я чуть не упиваюсь происходящим, и плевать на это чувство в желудке. — Мы едем или нет? Макданн облизывает губы, по всему видно — он мучается. Он кивает.
Я спотыкаюсь обо что-то в папоротниках, теряю равновесие, колени у меня подгибаются, и я падаю на спину, развернувшись во время падения. Лежу, хватая ртом воздух, в страхе перед мужчиной, который вот сейчас схватит меня, пока я лежу тут беспомощный; затем я слышу крик. Я поднимаюсь на ноги. Смотрю на землю — обо что это я споткнулся; обломанный сук толщиной с руку. Я смотрю на него и мыслями возвращаюсь к тому морозному дню несколько лет назад у реки. Возьми ветку. Снова крик. Возьми ветку. Я все еще разглядываю сук; мой мозг словно кричит внутри меня, и я не знаю — чем слушаю этот крик, только я не слушаю, мой мозг кричит мне: «Беги! Беги!» — но я этого не слышу, мне что-то мешает, что-то тянет меня назад, назад к Энди, назад к тому схваченному морозом берегу реки. |
