Она поднимает на него глаза. Он кивает на ее рот.

— Лед не поможет, — говорит он ей. — Это… это вещество в чили, которое вызывает жжение, — (я улыбаюсь, потому что по построению фразы точно знаю: ему известен технический термин, но он не хочет показаться умником), — не растворяется в воде, но растворяется в жире. Попробуй, поможет.

Ивонна озирается. Я протягиваю ей руку, и она этак изящненько выплевывает остатки кубика льда мне на ладонь, затем прихлебывает молоко. Я пожимаю плечами и кладу ледяную лепешку себе в стакан.

Ивонна выпивает молоко.

— И в самом деле, — кивает она. — Спасибо.

Энди улыбается, берет у нее пустой стакан и направляется через толпу обратно на кухню.

— Надо же, — говорит Ивонна, протирая губы салфеткой. Она бросает взгляд вслед Энди. — Оказывается, и от бойскаутов есть какая-то польза.

— Попроси его потом, пусть покажет тебе свой швейцарский армейский нож, — смеюсь я, чувствуя себя немного предателем.

На Ивонне черная футболка с большим вырезом и простая юбка до колен. Волосы схвачены сзади длинной белой кружевной лентой и свободно спадают на спину. Руки у нее сильные и мускулистые, загорелая грудь пышная и высокая, сосочки торчат бугорками сквозь материал футболки. Все вместе это производит впечатление какой-то порочной экзотики, и я чувствую обычный укол ревности.

Я смотрю в свой стакан и протягиваю ей косяк; когда она затягивается, глаза у нее закрываются, а я подношу стакан к губам, затягиваю обсосанную ледяную стекляшку в рот и начинаю гонять ее там, воображая, что это ее язык.

— Но так ведь оно и было — лейбористы действительно не справлялись.

— Ты хочешь сказать, не производили той прибыли, которую хотят видеть капиталисты. Смысл плаката в том, что лейбористы породили массовую безработицу, а тори, мол, знают лекарство против этого. Они не только ухудшили ситуацию, они знали, что ухудшат ее, даже если искренне считали, что их политика принесет пользу Британии в целом, все равно прекрасно понимали, что оставят сотни тысяч людей без работы, и «Саачи энд Саачи» тоже, вероятно, это знали, если, конечно, потрудились хоть немного подумать. Это была ложь.

— Это были выборы, — с усталым видом возражает Уильям.

— Ну и что с того? — возмущаюсь я. — Все равно это была ложь!

— Какая разница. И потом, это явление временное; новые рабочие места в конце концов появятся. А сейчас они просто очищают лес от сухих деревьев; будут новые рабочие места в новых растущих отраслях промышленности.

— Дерьмо собачье! Ты и сам в это не веришь!

Уильям смеется.

— Ты не знаешь, во что я верю. Но если этот плакат помог Мэгги выиграть выборы, то меня он вполне устраивает. Да брось ты, Камерон, на войне и в любви все средства хороши. Ты бы лучше прекратил ныть и попробовал что-нибудь создать.

— Нет, на войне и в любви не все разрешается! Ты что, не слышал о Женевской конвенции? Если Ивонна полюбит кого-нибудь другого, ты что, убьешь их обоих?

— Не хер и сомневаться, — будничным тоном говорит Уильям, и в тот момент появляется Энди с банкой лагера в руках. Кто-то сует ему косяк, но он тут же передает его мне. Уильям качает головой. — И ты лопаешь это все время? — спрашивает Уильям, обращаясь к Энди.

— Что?

— Да эту лапшу: ах, какие тори, ах, какие бяки.

— Круглосуточно, — улыбается Энди.

— Они врали, чтобы получить голоса, — говорю я. — Они будут врать, чтобы остаться. Как им можно доверять?

— Я им доверяю — пусть попробуют навести порядок в профсоюзах, — говорит Уильям.