Я промолчал. Для Томаша Сион был тем же, чем для меня Никополь. А может быть, и хуже.

Мне хотелось сказать ему: «А вы, оребиты, разве не жгли католических монахов и не развешивали их десятками на монастырских стенах? И в этом случае, разве были вы лучше крестоносцев, или ассасинов?» Но я промолчал, потому что мертвых не корят и побежденных не втаптывают в грязь: с них довольно и того, что они — побежденные. Я только поглядел на него с немою укоризной.

Он, казалось, все понял и не выдержал. Со слезами в голосе, не стесняясь победившей его слабости, он воскликнул:

— Ах, Иоганн, Иоганн! Я кажется, единственный таборит, чудом уцелевший во время резни в Сионе. Во всяком случае, я не встречал ни одного гусита, который бы подобно мне мог сказать, что был в Сионе и остался жив. В тридцать седьмом году нас оставалось совсем немного. Но зато мы были один к одному, кремень и сталь, молодцы хоть куда. — Глаза старика сверкнули. — Нашим гетманом был Ян Рогач из Дубы — старый гусит, боевое оплечье Жижки. Он воевал рядом с нашим отцом Жижкой с первого дня и мало было людей, подобных гетману Яну. К тому времени, как мы оказались в Сионе, он был гетманом уже пятнадцать лет. Эти сволочи обложили Сион со всех сторон, но перелезть через стены не могли, как ни старались. Тогда они учинили подкоп и, как крыса из-под земли, вылезли на улицы Сиона. Их было в десять раз больше, но мы бились до последнего человека. В плен попадали только раненые, не способные держать оружие. В последней схватке, когда нас оставалось не больше шести десятков, меня так ударили по голове, что я потерял сознание и упал почти замертво. От удара у меня на голове лопнула кожа, лицо оказалось залито кровью, и псы императора посчитали меня мертвым. Я валялся у стены церкви, и когда пришел в себя, то побоялся открыть глаза. Однако слух уже возвратился ко мне, и я, чуть-чуть приоткрыв один глаз, увидел, как на площадь перед церковью принесли высокие кресла и в них уселись твой возлюбленный Зигмунд и свора его присных — баронов и графов. Мимо меня провели моих израненных, связанных веревками и цепями товарищей и поставили перед Зигмундом.

Впереди всех стоял гетман Ян.

— Лучше бы я ослеп, чем видеть тебя, рыжая тварь! — прохрипел Рогач. Он говорил тихо, но из-за гробовой тишины я все расслышал. Зигмунд улыбнулся.

— Зачем же, еретик? Я хочу, чтоб ты видел, что сделают с тобой и твоими друзьями мои палачи. А потом я воздам тебе особый почет.

Что с ним сделали палачи, я не расскажу. Просто у меня не хватит для этого сил. А вот о почете, оказанном императором нашему Яну, могу сказать.

Через два дня я добрался до Праги, и буквально назавтра весь город заговорил о предстоящей казни.

9 сентября тридцать седьмого года из всех повесили на огромной виселице.

С перекладины, взнесенной чуть ли не на высоту птичьего полета, свисали пятьдесят две веревочных петли, в которых погибли мои друзья — последние табориты. Яна Рогача по приказу императора повесили на золотой цепи.

И единственным утешением у всех нас, оставшихся в живых гуситов, было то, что эта рыжая сволочь пережила Рогача всего на три месяца.

…Так что у старика Томаша были кое-какие основания недолюбливать нашего одноглазого крестоносца…

* * *

Одноглазый Ханс появился в замке Фобург через четыре года после того, как я стал его хозяином. Он пришел в Фобург из Богемии, куда отпустил его мой покойный брат Герлах лет за шесть до моего возвращения на родину. Получалось, что Ханс не был дома десять лет и, может быть, шлялся бы по свету еще невесть сколько, если бы не злосчастная для кухмистера битва при Домажлице, где схазматики-гуситы 14 августа 1431 года не только выбили ему глаз, но и в пух и прах разгромили благочестивых крестоносцев, которые в Чехии вели себя так же, как в Палестине.