Значит, синий. Определившись с выбором, я тщательно вычистил костюм мягкой влажной щеточкой. Потом включил утюг и за четверть часа вдумчивого глаженья привел брюки и пиджак в надлежащий парадный вид; теперь никто бы не заподозрил, будто я в этом элегантном облачении не так давно зайчиком прыгал по улице Радио и носился мимо куч строительного мусора по первому этажу недостроенного билдинга на улице Казакова.

Теперь мне предстояло самое главное. Я водрузил на рабочий стол портативную югославскую машинку, вставил чистый лист и задумался. Первая фраза удалась легко: «Уважаемый господин Президент!», но вот дальше письмо застопорилось. За двенадцать лет службы в МУРе и четыре года частного сыска мне пришлось сочинить чертову прорву рапортов, докладов и донесений. Однако сейчас я должен был написать нечто иное: сигнал «SOS», крик души, вопль израненного сердца. И все это – не более трех страничек машинописи. Из мемуарной литературы я знал, что Первые Лица терпеть не могут длинных докладных записок. Минут десять я бился над фразой номер два; извел кучу бумаги и, пожалуй, до вечера не сдвинулся бы с мертвой точки… Но потом вдруг вспомнил неживое опрокинутое лицо поэта Иннокентия, тетрадку со стихами, горку высыпавшейся на асфальт мелочи – и пальцы мои сами настукали: «Обращаюсь к Вам в связи с делом чрезвычайной важности. Как мне стало известно…»

Послание, перепечатанное начисто, заняло всего две с половиной страницы. Я прочел письмо еще раза три, гадая про себя, покажется ли мой вопль души убедительным. В любом американском детективе средней руки – из тех, что сотнями выпускает издательство «Унисол», – любой рядовой американец, при большом желании и везении мог лично добраться до Белого дома, получить аудиенцию в Овальном кабинете и раскрыть главе государства глаза на ужасные вещи. Однако наша реальность сильно отличалась от заокеанской, потому я вообще не был уверен, что мне удастся вручить лично Президенту свою челобитную. Оставалось уповать на счастливое стечение обстоятельств. В глубокой древности жалобщики, если я не ошибаюсь, падали ниц у государева трона во время каких-нибудь официальных мероприятий, выхватывали припрятанную грамотку и голосили: «Царь-батюшка! Не вели казнить…» Иногда у царя-батюшки случалось скверное настроение, и он моментально повелевал казнить наглеца. Иногда же челобитчику удавалось предварительно слово молвить. Я слабо себе представлял процедуру награждения, но догадывался: упасть на колени перед троном незаметно для охраны и лично генерал-полковника Сухарева мне почти наверняка не удастся. Стало быть, письмо мое, еще не дойдя до Президента, будет конфисковано, а это в мои планы как-то не входило.

Вдобавок ко всему я сильно сомневался, предписано ли наградным церемониалом Президенту какое-нибудь особое кресло, похожее на трон. Падать ниц перед заурядной кремлевской мебелью было бы, согласитесь, крайне глупо и унизительно для Якова Семеновича Штерна… В конце концов, я понадеялся на ловкость собственных рук: трон – троном, а пока Президент будет прикалывать орден Дружбы к лацкану моего синего костюма, я в порядке ответной дружеской любезности попытаюсь как можно незаметнее препроводить свою тайную грамотку в президентский карман. Тут все будет зависеть от скорости прикалывания награды к лацкану. Покойный Леонид Ильич Брежнев, говорят, растягивал удовольствие вручения, прикалывания и государственных поцелуев на весьма длительный срок, во время которого любой ловкий челобитчик сумел бы затолкать в боковой карман генсека цидулю размером с «Графа Монте-Кристо».