Он достает из сумки с продуктами сверток, высыпает его содержимое в углу. После этого что-то опять говорит. Я вижу, как Петька, в одних трусах, идет в угол и становится на колени. Ему явно неуютно там: он приподымает то одну ногу, то другую, лопатки его ходят ходуном.

В это время отец подходит к шкафу, что-то оттуда достает.

— Какой тебе больше нравится? — спрашивает он. Я осторожно выглядываю из-под края скатерти. Отец стоит перед Янкой, на стуле рядом с ним разложено несколько ремней. Я прячусь обратно.

Ни звука. Только свист и удар. Свист и удар. Петька и Янка молодцы. Они умеют молчать. Я бы не смогла, я безумно боюсь боли.

Однако, есть, наверное, Бог: мое желание исполнилось — отец забыл сегодня о том, что я существую.

И снова дача. Дома никого нет. Мама, Петька и Янка в городе, у них там свои дела. Отец оставил меня играть на участке и уехал на подъехавшей к дому грузовой машине. У него мания того, что я должна быть все время на чистом воздухе. Она никак не совпадает с моим желанием сидеть с игрушками под столом. Чтобы выманить меня из дома, отец применил взрослый приемчик: возвел на участке качели, повесил гамак, соорудил песочницу. Личная песочница — это, конечно, такая вещь, которая соблазнит кого хошь. Сижу, ковыряюсь в песке, вожусь с формочками, сооружаю куличи. В принципе, меня смело можно оставлять одну — я покладистый и спокойный ребенок, с которым не может произойти ничего страшного — я никогда не предприму того, что делать НИЗЗЯ. Ну, а насчет того, что нельзя, было предусмотрено и высказано все, на много лет вперед. Быстро проходит время, грузовик возвращается, набитый кирпичами. Отец что-то говорит, жестикулируя, шоферу. Тот сгружает кирпичи на площадку перед воротами. Потом отец снова садится в машину и, к счастью, не вспомнив обо мне, уезжает.

Я вылезаю из песочницы. Я понимаю, что кирпичи должны быть с этой стороны ворот. Раньше отец всегда открывал их, когда что-либо привозили, а сейчас — почему-то нет. Я иду к другому краю участка, там, где калитка, открываю ее, выхожу на улицу, обхожу канаву, иду к воротам. Подымаю кирпич, он тяжелый. Я несу его обратным маршрутом к калитке на участок, переношу к воротам со стороны дома. Иду за следующим, потом третьим, аккуратно их складываю рядом друг с другом. Я надеюсь перенести их к приезду отца и порадовать его, мои усилия должны на какое-то время уберечь меня от вспышек его недовольства и непредсказуемого гнева. Когда я подымаю пятый кирпич, меня окликает молодая соседка. Спрашивает, не соглашусь ли я, если она поможет мне, и, не дожидаясь ответа, начинает перекидывать кирпичи через забор. Я в ужасе. Я думаю о том, сколько их расколется при таком виде транспортировки и что мне за это будет. Второе, что меня беспокоит — это то, что перекидываемые кирпичи ложатся в полнейшем хаосе, ни о каких рядах, в которые я надеялась их сложить, не может быть и речи. Я робко пытаюсь возразить соседке, но она знай делает свое дело, не слушая меня. Я твердолобо продолжаю таскать кирпичи своим макаром. Постепенно к соседке присоединяются другие жильцы округи. Вскоре вся улица помогает ей. К приезду моего отца площадка за воротами остается чиста. Соседи давно разошлись. Лишь я грустно сижу на горе кирпичей, смотрю на некоторые из них, развалившиеся пополам, на валяющиеся вокруг оранжевые осколки и жду нахлобучки.

Когда отец появляется, он, на удивление мне, оказывается необычайно доволен, сердце мое переполнено страхом и радостью одновременно — мне удалось-таки ему угодить. Но, к моему великому ужасу, он сгружает еще одну машину кирпичей. Я тихо ретируюсь под стол на кухне.

В этом мире есть только одна защита — мама. Когда она рядом, все становится умиротворяющим и спокойным. Больше всего на свете я боюсь, что однажды ее не станет. Как не стало в этом году одной из наших соседок по коммуналке.