Сделав несколько тихих шагов, он осторожно заглянул в комнату…

Он пионер и учащийся советской школы.

Тем не менее он прекрасно понимает, ЧЕМ сейчас занимаются на диване мама и дядя Володя.

Недаром же прошлой весной Петька Постников водил их дворовую ватагу на пустырь в районе бывшего Семеновского плаца. Смотреть на собачьи свадьбы, устраиваемые бездомными всех пород и мастей псинами, облюбовавшими эти дикие места и наводившими ужас на окрестных жителей…

Юрка тихонечко сдал назад.

Покинув квартиру, он кубарем скатился вниз по лестнице, вылетел из подъезда и бросился прочь со двора.

– Юрк? Ты куда? А мяч?! – понеслось вдогонку удивленное Санькино…

Юрка долго бежал по улице Рубинштейна и окончательно выдохся только возле Пяти углов. Здесь он перешел на шаг и, тяжело дыша, продолжил движение «куда ноги глядят», размазывая слезы, всхлипывая и громко бормоча под нос:

– Гад… Гад… Сволочь такая… Убью гада!

Встречные прохожие, сближаясь со странным злобным пареньком, предпочитали опасливо обходить его стороной…

Стараясь не смотреть на Елену, он принялся молча одеваться. Сейчас ему было настолько стыдно за случившееся, что, будь Володя этим вечером при служебном оружии, финальной точкой к полюбовному в итоге, хотя поначалу и с признаками изнасилования, соитию могла стать пуля, пущенная в лоб в ближайшей к дому Алексеевых подворотне.

В свою очередь Елена продолжала лежать на спине, невидяще уставившись в потолок и не делая попыток прикрыть наготу. В эту минуту она испытывала схожие эмоции, с той лишь разницей, что ей было стыдно не за то, что случилось, а за еще только до́лжное случиться в ближайшем будущем.

Одевшись, Володя сунул в карман коробочку с лекарствами и, продолжая смотреть поверх Елены, уставившись аккурат в крохотный белый парус на акварельной водной глади, хрипло и виновато произнес:

– Я… я пойду?

Ответа не последовало.

– Я забрал лекарства. Завтра, прямо с утра, поеду… Думаю, всё получится…

Ответом снова была тишина.

– Я обещаю, Лена. Ты… ты веришь мне?

– А мне ничего другого больше не остается, – ровным, отрешенным голосом отозвалась наконец она. – Ничего другого, кроме как надеяться, что ты сдержишь свое обещание. Тем более что… что я с тобой уже… расплатилась.

– Лена! Не говори так!.. Прости…

– У-ХО-ДИ!

– Я… я не знаю, что на меня… Лена! Я… я люблю тебя!

– Я сказала – УБИРАЙСЯ ОТСЮДА!..

Вжав голову в плечи, Володя покинул квартиру Алексеевых – Кашубских…

– Вот это-то и страшно. Что Ей было хорошо, – покачала головой Любовь.

– Интересно: кто кого нынешним вечером погубил? Он Ее или Она Его?

– Они погубили друг друга.

– Полагаешь?

– Уверена, – печально подтвердила Любовь. – Ведь, когда пытаешься изменить любимую, в конечном итоге ты всего лишь изменяешь ей самой. А значит, и самому себе тоже.

– А ведь я тебе еще когда говорила – покроет Он эту недотрогу! Помнишь, еще предлагала на символический рупь забиться?

– Замолчи! Я не желаю говорить с тобой в таком тоне и в такой… терминологии!

– Против природы не попрешь, милочка! Да и Мичурин, опять же, говорил: мы не можем ждать милости от природы, взять их у нее – наша задача. Вот наш шустрик-чекист и того. Взял.

– Я не желаю тебя слушать! Убирайся!

– А рупь, значится, зажилила? Ладно, не ори, ухожу.