Нельзя, категорически неправильно в нынешнем его статусе обострять конфликт. Ибо это выходило за рамки его роли и маски, которую он носил.

Засим невольно пришлось брать себя в руки и завершать начатую мысль более мягкой, хотя все едино недвусмысленной, оконцовкой:

– Просто вы, Александр Александрович, столь навязчиво стремитесь продемонстрировать нам свое знание фронтовой жизни, что это невольно заставляет думать о… о ее недостаточном знании.

От этих слов у Партраба фигурально глаза на лоб полезли:

– Да я! Да я, между прочим, три… четыре раза на передовую выезжал! И пороху, что называется, нюхнул. С горочкой. Пока вы, молодой человек, в то же самое время…

– Мужчины! Не ссорьтесь! Так хорошо сидели – и на тебе. В конце концов, Юрочка ведь не виноват, что в войну ему было всего… Юрий, вы какого года?

– Сколь ни есть – все мои.

– Нет, я решительно не понимаю: откуда у современной советской молодежи столько цинизма? Откуда такое неуважение к боевым заслугам отцов и дедов?

– А вот я считаю, Сан Саныч, что подобный вопрос следовало также адресовать и вам! – менторски парировал Отвраб.

– Не понял?

– Значит, что-то и вы недорабатываете. По линии идеологического воспитания!

После этой фразы Барон почувствовал: «Всё, амба!» Сейчас либо сорвется с катушек, либо… сблюет. Ни того ни другого совершать не хотелось, поэтому он избрал срединный, даосский вариант, поднялся и рывком катнул дверь вбок.

– Юра, вы куда? – встревожилась Мадам.

– Пойду перекурю. Пока вы тут дорабатываете. Идеологическую линию.

Барон выскочил в коридор, с оттяжечкой катнул дверь, возвращая в исходное положение, и прошел в освещенный тусклой лампочкой тамбур.

Здесь он достал папиросы, закурил и дал наконец волю эмоциям:

– Поговорили, блин! Словно дерьма поел! Вот чуяло сердце: плацкартой надо было ехать!

Сделав несколько глубоких затяжек, Барон прижался к холодному стеклу и зло всмотрелся в ночь – на душе у него сейчас было исключительно погано. И то сказать: две старые тыловые крысы, красуясь перед бабой, битый час выставляли себя героями и чуть ли не спасителями Отечества. Тогда как он, вынужденно поддерживая легенду «годков не хватило, не успел повоевать», был обречен на панибратское снисходительное похлопывание по плечу. Дескать, пока ты под стол пешком ходил, мы за тебя кровь мешками проливали!

– У-уу… крысиное отродье!

После ночного снегопада наступило солнечное морозное утро.

Природа словно бы взялась отдохнуть от недавней пурги, а потому окрест стояла такая звенящая и неправдоподобная тишина, что даже не верилось, что где-то по-прежнему гремит, взрывая и корежа землю, война. Что в каком-то десятке километров отсюда друг против друга окопались в мерзлой земле две ощетинившиеся армии.

Насквозь промерзшие, заиндевевшие пацаны, перейдя неширокую, скованную льдом речушку, хватаясь за кусты и деревья, вскарабкались по обрывистому крутому склону и, тяжело дыша, осмотрелись. Впереди расстилалось белое безлюдье снежной целины, на границе которой плотной выбеленной стеной снова высился лес.

– Кажись, всё, Юрец, – выковыривая из ноздри ледяную соплю, удовлетворенно кивнул Гейка. – Считай, вырвались. Щас до того лесочка дотянем, а там можно будет и костерок упромыслить.

Юрий с облегчением сбросил на снег один на двоих вещмешок, достал из-за пазухи компас, мокрой варежкой протер запотевшее стекло и дождался статики стрелки.

– Если нам, как ты говоришь, на юго-восток загребать надо, похоже, мы того… промахнулись.