Я тру глаза, стараясь взять себя в руки и посмотреть на нее.

– Говори… с Потерянная Женщина, – мягко предлагает она.

Старушка берет меня за руку и ведет за собой, но, спустившись с холма, отпускает меня, и мы вместе идем через темноту, не касаясь, повернувшись спиной к вигвамам и оранжевым кострам.

– Даигва – «Говори», – велит мне она.

И я говорю. Я разговариваю с ней, будто с мамой, а она слушает, сцепив руки за спиной и глядя себе под ноги. Мы ходим взад-вперед неподалеку от вигвамов, достаточно близко, чтобы не заблудиться, но и достаточно далеко, чтобы побыть наедине. Я рассказываю ей о своем гневе. О страхе, обиде и ярости. Я вываливаю на нее все свои слова, даже уродливые и жуткие. Я говорю о том, что попала в ловушку, застряла там, где блуждают потерянные души, и не знаю, как выбраться. Я никогда не смогу уехать. Без Ульфа не смогу. А он больше мне не принадлежит. Он больше не наш с мамой. Он достался им. И я в ярости. Я жалею, что не умерла… И в то же время я так рада, что жива. Я говорю, что люблю ее и ненавижу, и начинаю плакать, потому что моя любовь намного сильнее ненависти. И Джона я тоже ненавижу – за то, что он так нужен мне. Я люблю и ненавижу. И ненавижу себя за ненависть. Я рассказываю ей все. Когда слов в груди не остается, я останавливаюсь. И дышу. Потерянная Женщина тоже останавливается и смотрит на меня так, будто поняла все до последнего слова.

– Атт – «Хорошо», – отвечает она, кивая.

И я смеюсь. Старушка тоже улыбается, седые волосы развеваются у нее за спиной, а небо уже не кажется мне таким огромным, и я сама такой уж маленькой. Она показывает на край темноты, где меня уже ждет Джон, и мы вместе идем к нему. Он что-то говорит ей, но я не понимаю. Потерянная Женщина тихо отвечает, касаясь моей щеки, а потом оставляет нас.

Мы лежим в темноте, не касаясь друг друга. У меня закончились слова, но когда я отворачиваюсь, пытаясь заснуть, он обнимает меня со спины и зарывается носом в мои волосы.

– Что ты ей сказал? – спрашиваю я.

Он не уточняет кому.

– Поблагодарил за то, что она привела тебя домой.

– А что она ответила? – шепчу я.

– Ласково напомнила мне… что твой дом не здесь. И сказала, что ты скучаешь по маме.

Я сглатываю комок в горле и закрываю глаза, обессилев. Я уже погружаюсь в сон, когда Джон продолжает так тихо, что я не уверена, обращается ли он ко мне или разговаривает сам с собой.

– Я тоже скучаю по маме, – бормочет он. – Я – это все, что осталось после нее. Моя кожа. Мои волосы. Глаза. Родной язык. Мой дом тоже не здесь, Наоми. Но здесь я могу ее вспомнить. Здесь мне кажется, будто она рядом. Когда эти люди исчезнут… Когда исчезнет их мир… От нее ничего не останется.

Я долго лежу в молчании. Мое сердце сжимается от боли, но глаза отказываются закрываться.

– Прости меня, Джон, – шепчу я наконец, но он уже спит.

«Здесь мне кажется, будто она рядом».

Разговаривая с Потерянной Женщиной, я тоже ненадолго почувствовала, что мама рядом, как будто она шла за нами и слушала.

– Мама, – шепчу я. – Я не знаю, что мне делать. Помоги мне найти дорогу к дому, где бы он ни был.

22. Зима

Наоми

ЗА ВРЕМЯ ОТСУТСТВИЯ Вашаки успевает выпасть снег, двухдневный дружеский визит вождя в лагерь Покателло растягивается на пять дней. Когда отряд возвращается, мы с Джоном идем в вигвам вождя пообедать и узнать новости. Ханаби говорит, что Ульф потолстел, надувает щеки, изображая его, и крепко меня обнимает. Она явно рада за меня.