Он бежал назад в рощу, но вскоре сбился с пути и неизвестно сколько бы еще проплутал, если бы не вышел к узкой извилистой речке. Долго прислушивался, нет ли за ним погони, а успокоившись, присел на старый замшелый пень. Неожиданно, будто из другого, лучшего дня, на него подул южный ветер, ласковый и теплый, пахнущий ванилью, обещающий скорую весну. Афанасий огляделся вокруг и заметил, что вдоль берега, из-под снега, между клочьями жухлой прошлогодней травы уже пробивались первые подснежники, синеватые и наивные, как глаза новорожденного младенца. Рядом, не обращая внимания на присутствие человека, храбрая выхухоль чистила передними лапками нос-хоботок и при этом потешно чихала, словно нанюхавшись табаку. Речка, несмотря на лютую зиму, рано вскрылась. А может, и не замерзала вовсе? Может, привыкла не замерзать, ведь до двенадцатого года выдалось несколько теплых зим подряд, почти без снега, с дождями и туманами. На другом берегу речушки дряхлый старик удил рыбу, монотонно гнусавя себе под нос то ли заговор, то ли молитву. Очевидно, ни то ни другое не помогало, потому что в его деревянном ведре, наполненном до краев водой, плавала лишь одинокая тощая щучка.

Древний рыболов медленно приподнял веки и сонным немигающим взглядом уставился на Афанасия, сидевшего прямо напротив.

— Доброго здравия вам, дедушка, — поклонился ему Афанасий.

— Что, молодец, приуныл? — громко спросил дед, опустив приветствие. — Аль во дворец пробираешься? Знать, не пущают?

— Не пущают, — грустно подтвердил Афанасий.

— А за какой надобностью тебе во дворец-то? — хитро прищурив один глаз, поинтересовался старик.

— Хотел до матушки-императрицы дойти, — не стал кривить душой бывший колодник и, махнув рукой, с досадой добавил: — Да куда там!

— Эгей, братец, — подмигнул ему старик, — к Марье Федоровне нынче многие норовят попасть. Государь-то в отъезде. Энто дело не простое, — погрозил он кому-то корявым пальцем и строго пояснил: — Без знакомств — вовсе невозможное.

— Да где же мне, простому человеку, их заиметь, эти знакомства?

— Энто как раз можно. — Старик напустил на себя важный вид. — Вот я, к примеру, лично знаком с Марьей Федоровной. Поставляю к ее императорскому столу пескарьков да подлещиков. И супруга ее покойного, государя Павла Петровича, царство ему небесное, тоже знавал в свое время. Павел Петрович дюже охоч был до мелкой простой рыбешки, ушицу из нее любил. Принесу я во дворец ведро, а он выйдет, сам всему улову смотр произведет, кажной рыбешке. Говаривал мне, бывало: «Ну, Митрич, ох и уважил! Знатная будет уха!» Теперь-то здеся рыбы повывелись, настоящей рыбалки нет… Не-ет! — протяжно закончил старик, с неудовольствием косясь на щучку в ведре, которая замерла, шевеля плавниками, будто слушая его рассказ.

— Так ты, Митрич, проведи меня во дворец, — ухватился за последнюю надежду Афанасий, — а уж я в долгу не останусь.

— Погоди маленько, братец, вот охрану сымут, тогда и проведу.

— То есть как, «охрану сымут»? — удивился Афанасий.

— Солдатиков сюда пригнали, как война началась, — пояснил старик. — А нынче что им тут делать, когда хфранцуз бит-перебит? Их бы и раньше по казармам распустили, да вот вздумалось Марье Федоровне устроить бал-маскерад с фейерверхами. Солдатики делают строения всякие в парке да пушки маскируют в кустах. Даже меня не пущают, — с досадой добавил он, — дабы секретов их до поры до времени не выведал.