— И когда же состоится этот бал?

— Через неделю, слыхать. Потом охрану сымут. Нечего им тут делать, когда хфранцуз бит-перебит…

Дед, подобно старой шарманке, у которой осталась только одна заунывная мелодия, начал бы рассказ сызнова, но Афанасий его уже не слушал. Он вдохнул полной грудью воздух, теплый, почти летний, пахнущий далекими цветами, и улыбнулся своим мыслям.

На другое утро, за самоваром, Афанасий, осторожно отпивая из блюдца горячий чай, поведал сестре и юной графине о своих похождениях в Павловске. Елена в это утро казалась особенно бледной и время от времени брезгливо морщилась. И Зинаида, и Афанасий уже догадывались, что девушку гложет какая-то болезнь. Ведь ее перевели в другую комнату, где не пахло ни ваксой, ни табаком, но юную графиню выворачивало по утрам пуще прежнего. Елена медленно размешивала ложечкой чай, а потом никак не решалась поднести чашку к губам.

— Думаю, надо подождать, когда снимут охрану дворца, — подытожил свой рассказ Афанасий, — всего какую-нибудь неделю.

— Неделю слишком долго, — неожиданно вмешалась Зинаида. — К тому же императрица может после бала уехать куда-нибудь, например, к сыну в Германию. Она ведь наверняка соскучилась по нему. И тогда весь ваш план коту под хвост!

— Об этом я ничего не знаю, — растерялся Афанасий, — но могу узнать.

— Нужно действовать немедленно, если хотите чего-то добиться, — настаивала Зинаида.

— Ты не представляешь, сколько там солдат. Мы не сможем пробраться во дворец незамеченными…

— А во время бала? — тихо спросила Елена. — Во время бала, в суете, под покровом ночи?..

— Над этим надо покумекать, — задумался вслух бывший разбойник. — Солдаты будут заняты фейерверками, офицеры, могу ручаться, перепьются. Сама императрица будет в хорошем расположении духа. Я раздобуду у деда Митрича лодку, и мы приплывем в парк по реке. Да вы просто умница, Елена Денисовна! — радостно воскликнул он.

Елена слабо улыбнулась и наконец решилась поднести чашку к губам, но, сделав глоток, в тот же миг закрыла руками рот, вскочила и выбежала.

— Не знаю, что делать, братец, — нахмурилась Зинаида. — Графиня больна. Ее надо показать доктору.

— У тебя есть знакомый доктор?

— Теодор Шулле. Он здесь считается лучшим.

— Опять немец! — возмутился Афанасий. — Вокруг тебя одни немцы!

— На Васильевском каждый второй немец, — пожала плечами она. — Да разве в этом загвоздка?

— А в чем?

— Как ты не понимаешь, братец? Если я позову доктора, на следующий день сюда явится квартальный с проверкой. Какие такие гости поселились у меня?

— Квартальный все равно что нож под дых, — согласился он, — этого зверя лучше обходить стороной.

— Терентий Лукич рано или поздно все вынюхает, — упавшим голосом сказала она и тут же предложила: — Тебе надо схорониться где-нибудь до поры до времени. Графиня пускай поживет у меня. Выдам ее за дальнюю родственницу… К женщине придираться не станут.

— Куда же мне съехать? — задумался Афанасий. — У меня никого, кроме тебя, здесь нет.

— На Охту, — подсказала Зинаида. — Там ведь были у тебя дружки-приятели?

— Такие дружки, что донесут на меня сей миг, едва заприметив. Нет, на Охту никак нельзя. А вот если… — Его лицо вдруг просветлело. — Ну конечно! Как же мы сразу до этого не додумались? Ты должна свести меня с местной общиной, а уж братья найдут куда пристроить.