Он фыркнул:

– Можешь на меня положиться, Тилли. Хотя… к черту растительность. Борода подождет. Пока у нас есть дела поважнее…

– Вот дурак! – Изумленно покачав головой, Тилли склонилась к нему и крепко схватила его за плечи. – Да как ты не поймешь своей тупой башкой, насколько это важно?

Картрайт расправил плечи и сделал широкий ораторский жест, сбив на пол сковородку с кофейной гущей. Сковородка упала на пол с громким стуком.

– Милая Тилли, если моя борода настолько оскорбляет вселенную, очень хорошо. Я от нее избавлюсь. Ручаюсь! Но в данную минуту мне нужно кое-что сравнить. По-моему, я знаю, кто злодей, написавший письмо, – он потряс смятым листком, – хотя, убей меня бог, понятия не имею, зачем ему понадобилось пугать ее. Есть один тип, с которого я не спускаю глаз (я крайне осторожен, Тилли) вот уже три недели. А в моем письменном столе…

– Эй! – послышался голос Моники из соседней комнаты. И тут же застучали ее каблучки. – Эй! Где вы спрятались?

Биллу стало страшно. Вдруг она подслушивала? Дело в том, что атмосфера в комнате изменилась. Моника, в черных брюках, синем свитере и наброшенной на плечи легкой курточке, держалась вполне непринужденно, хотя под глазами у нее залегли тени. Ее длинные мягкие волосы были слегка спутаны; кончики пальцев и щеки покрывали чернильные пятна.

– Ах, вот вы где, – почти небрежно произнесла она. – Тилли, что значит, когда говорится: камера «делает отъезд и наезд»?

– Что такое, дорогуша?

– Что значит «камера делает отъезд и наезд»?

Тилли объяснила, хотя Картрайт был уверен: он уже отвечал Монике на подобный вопрос недели две назад.

– Вот как, – сказала Моника.

Она побарабанила пальцами по письменному столу. Ей явно не хотелось уходить. Широко расставленные серо-голубые глаза над вздернутым носиком перебегали с Тилли на Картрайта.

Моника стояла в нерешительности.

– Я опустила маскировочные шторы, – продолжала она, как будто просто хотела нарушить неловкое молчание. – Я имею в виду, в твоем кабинете, Тилли.

– Спасибо, дорогуша.

– А ты не могла бы почаще делать это сама? Я… имею в виду, не могла бы ты сама проверять, чтобы они были опущены? Я всегда вздрагиваю, когда тот человек под окнами орет во всю глотку посреди ночи: «Свет!»

– Постараюсь, дорогуша.

Моника перестала барабанить пальцами по столешнице.

– О чем вы там шептались? – спросила она.

– Ни о чем, дорогуша. Ни о чем.

– Что толку скрывать? – не выдержал Картрайт. Он вытащил из кармана половинку розового листка бумаги и подсунул Монике. – Моника, мы говорили о вас. Надо все выяснить. Мы…

Он резко осекся, почувствовав, как эмоциональный градус в его кабинете резко скакнул вверх.

Дверь в коридор открылась; все трое вздрогнули, увидев сияющее, благодушное лицо Говарда Фиска.

– Добрый вечер всей компании, – прошептал он, постучав по внутренней филенке двери, чтобы обозначить свой приход.