Несколько недель назад Моника Стэнтон просто окаменела бы – в буквальном смысле слова – от такой бестактности, которая показалась бы ей вне пределов человеческого понимания. Сейчас нечто похожее испытывал Уильям Картрайт. Он сидел и смотрел на Тилли. Перед глазами у него расплывалось красное пятно. Вообще-то более покладистого человека, чем он, было трудно найти, но в тот момент ему серьезно захотелось схватить стул и изо всех сил ударить коллегу по голове.

За вспышкой гнева пришла холодная ярость. Он вынул ножницы из рук встревожившейся Тилли. Спокойно ушел за перегородку. Включил в закутке свет. Напустил в умывальник горячей воды. Разложил бритвенные принадлежности на стеклянной полочке.

Через десять минут бороды не стало.

– Ну и дела! – восхищенно воскликнула Тилли. – В жизни бы не поверила, что тебе так пойдет! Да сейчас ты выглядишь на десять лет моложе! И даже кажешься довольно симпатичным. А ты не хочешь сбрить заодно и усы?

С секунду он внимательно смотрел на нее, а потом повернулся к умывальнику.

– Ну, ведьма, – грубый мистер Картрайт, покончив с усами, швырнул полотенце на горелку, – что еще я могу для тебя сделать? Может, мне удалить себе аппендицит? Тебе будет приятно, если я побреюсь наголо и покрашу голову зеленкой? Если да, ты…

– Не груби, дорогуша. Кстати, ты порезался. Заклей чем-нибудь.

– Спокойной ночи! – послышался из-за стены отчетливый голос Говарда Фиска. – Если вы не хотите ужинать, ваше дело. Ну а я проголодался. Спокойной ночи!

Хлопнула дверь, ведущая в коридор.

– Не упусти случай, – прошипела Тилли. – Входи и делай, что собирался. Я подожду у себя в кабинете. Выглядишь замечательно! Ты не похож на «мистера Уильяма Картрайта». Ты похож на Билла.

Пока Тилли подталкивала его к двери соседней комнатки, новокрещеному Биллу показалось, будто они с Тилли ведут себя как-то нелепо.

И если он не мог в точности определить, в чем заключается глупость и нелепость, он, по крайней мере, знал почему. Тилли вела себя так потому, что она нервничала. Он вел себя так потому, что был влюблен в Монику Стэнтон, но ему на все было наплевать.

Но, поднимая руку и собираясь постучать, он почувствовал, как на душе заскребли кошки. Лицо горело, оно казалось голым. До сих пор борода как-то защищала его; он, так сказать, скрывался за ней – как Макдуф за стенами Дунсинана. Ему казалось, что с бородой он выглядит более зрелым и мудрым. Вот почему он отрастил ее. Его идеалом – по крайней мере, в том, что касалось внешности, – было достичь возраста лет сорока пяти, да так в нем и остаться.

Картрайт постучал и заглянул в соседний кабинет:

– Моника…

Она не обернулась.

Она сидела за столом посреди кабинетика, повернувшись к нему спиной и склонившись над машинкой. Яркий свет от лампы, не затененной абажуром, падал на покрасневшую щеку. Картрайту показалось, что Моника злится. Однако на самом деле она едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

– Моника…

– Значит, вы украли его, – сказала она, по-прежнему не оборачиваясь.

Хотя он на некоторое время забылся, его грубо вернули с небес на землю. В воздухе плавало облако табачного дыма.

– Украл что?

– Вы знаете. То письмо.

Прежние страхи вернулись; вместе со страхом пришла и решимость.

– Послушайте, Моника. Вам придется меня выслушать. Я не крал ваше письмо, но с удовольствием украл бы, если бы хоть что-нибудь знал о нем. Я хочу вам помочь. Черт побери, да я лю…

– Ах! – вздохнула Моника и обернулась.

Ее реакция оказалась чересчур непосредственной и оттого неправдоподобной.