– Боюсь, мистер Ааронсон, она необходима.

– Тогда вот как мы поступим, – заявил толстяк. – Покажем ее символически, понимаете? Герцог Веллингтон лежит раненый на раскладушке, ясно? Он слышит пушки. Пиф-паф! Вот так!

– Да, мистер Ааронсон?

– По лицу у него бегут слезы, ясно? Он говорит: «Там дерутся мои храбрые ребята, а я не могу помочь им». Может, в горячке у него видение будущего. Ясно? Да, слушайте! Выйдет чертовски художественно! Герцог Веллингтон…

Моника Стэнтон застыла на месте.

Она только частично расслышала вдохновенные слова толстяка, так как видела его лишь мельком. Внимание ее было привлечено к другому человеку. По дорожке шел мальчик-посыльный Джимми, который охранял вход в студийный павильон номер три. Он уже сменился с дежурства и ел шоколадный батончик. Наконец, Моника вспомнила, где она видела его раньше.

Она поманила его в угол:

– Джимми!

– Да, мисс?

– Джимми, ты знаешь, как меня зовут?

– Конечно, мисс. Вы – мисс Стэнтон.

– Да, Джимми, – кивнула Моника. – Но откуда ты узнал, кто я такая, три недели назад, когда я только приехала сюда? Ты должен был передать кое-что «даме, которая пришла вместе с мистером Картрайтом»; вот как было написано на доске объявлений. Откуда ты узнал, что я – та дама, что пришла с мистером Картрайтом?

– Потому что я видел, как вы вошли в павильон вместе с мистером Картрайтом, мисс.

– Нет, Джимми, ничего ты не видел.

– Как это?

– Тогда тебя в павильоне не было, – сказала Моника. – Я вспомнила, где тебя видела. Когда мы с мистером Картрайтом вошли в главный корпус, ты как раз выходил из буфета и ел шоколадку.

– Не знаю, мисс, о чем вы. Вот истинный Бог, не знаю.

– Нет, знаешь. Теперь я все вспомнила. Ты нас не видел, потому что стоял к нам спиной, а мы шли по коридору. Ты не мог нас видеть. Так откуда же ты узнал, что я – та дама, которая пришла с мистером Картрайтом, и откуда узнал, как меня зовут?

– Вот вам крест, мисс…

Джимми так страстно божился и клялся, что шоколадный батончик выпал у него из руки. Окинув упавший батончик унылым взглядом, мальчик поднял его с земли и бережно сдул прилипший сор. Подлость какая! С какой стати он должен вспоминать что-то, произошедшее три недели назад, то есть в давнем-предавнем прошлом – тем более что сам он давно обо всем позабыл?

– Джимми, я не собираюсь доносить на тебя, – продолжала Моника. – Я знаю, тебе нельзя уходить из павильона, но я никому ничего не скажу!

– На следующий день после того я говорил мистеру Картрайту…

– Не важно, что ты говорил мистеру Картрайту. Ну же, Джимми, не бойся. Выкладывай! Я никому ничего не скажу.

– Побожитесь!

– Вот тебе крест, и провалиться мне на этом месте!

– Ладно. – Джимми лизнул батончик и угрюмо начал все сначала: – Я спросил мисс Флер. Вот точно, мисс, я ничего плохого в виду не имел! Я и отошел-то всего на минутку или две. Вернулся, а там была записка, а откуда мне знать, кто вы такая? Вот я и спросил мисс Флер, когда встретил ее у павильона тысяча восемьсот восемьдесят два. Ну и она мне сказала. Она пила пиво.

– Она пила… что?!

– Ну, у нее в руке была пивная бутылка, – поправился Джимми, – и выглядела она как-то чудно. Я спросил Корки О'Брайена, может, она тайная пьяница? А он ответил: мол, скорее уж наркоманка, так оно вернее будет.