— Эстер, договаривай. Ты хочешь остаться с нами? В таком случае так и скажи.

Девочки перестают есть и смотрят на нас. С тех пор как я заставил их взять мать за руку, они смотрят на меня так, словно я стал совсем другим. Они смотрят на меня как на своего отца.

— Да, я хочу остаться. У вас. Вот, договорила. — И сует палец в банку с пивом.

— Ну и прекрасно, — говорю я. — Оставайся.

Она ничем не показывает, что довольна. Девочек это, по-видимому, вообще не интересует.

— Я хочу уйти, — говорит Эстер. — Я не хочу есть здесь.

— О’кей. — отвечаю я.

Она собирается забрать свою тарелку.

— Оставь. — говорю я. — Я сам уберу.

— Нет, я еще доем.

Эстер забирает тарелку и пиво и уходит на кухню. Через минуту оттуда слышится дружный крик: «Колесо! Фортуны!»

Под потолком раздается стрекотание геккона.

— Я не поеду в интернат? — спрашивает Алекс.

— Нет, — отвечаю я. — Ты будешь жить дома.

В мою тарелку садится термит и карабкается на рисину.

— Ты заметила, что Сид все время что-нибудь сует в рот? — интересуюсь я. — То свои волосы, то рубашку, то кошелек?

— Как младенец, — говорит Алекс. — Да, заметила.

Еще один термит ползет по моему бокалу. Все, они до нас добрались. Обеденный стол ярко освещен, и они летят на свет. Девочки вынимают термитов из своих тарелок. Скотти выложила несколько штук на столе, оборвав им крылья.

— Они похожи на червяков. — говорит она.

В нашем доме есть все, что нужно термитам: влага, сырость, еда. Если так будет продолжаться, придется накрыть дом тентом и пустить газ, чтобы они сдохли. Интересно, а мы где будем жить? Я представляю себе, как мы бродим по улицам. Алекс выковыривает термитов из риса, Скотти снимает их с курицы: острый красный соус обжег им крылья. Я встаю и выключаю свет в столовой, затем включаю освещение бассейна. Термиты полетят туда и утонут.

Мы продолжаем обедать в потемках. Я почти не могу отличить дочерей друг от друга. Одна из них рыгнула. Обе смеются.

Я делаю глоток вина, и мой бокал напоминает мне о матери, о том, какой сюрприз я ей устроил в День матери в детстве. Я приготовил завтрак и подал ей в постель. Положил лист салата в красный винный бокал, насыпал мюсли и залил молоком. Я думал, что здорово это придумал, потому что там было все, что ей на самом деле нужно: хлопья и элегантная сервировка. Увидев мой подарок, она рассмеялась — тогда я был уверен, что от восторга. Я смотрел, как она ест мюсли и зеленый, пропитавшийся молоком салат. Раньше, когда мои девчонки были помоложе, я поражался тем дурацким подаркам, которые они мне дарили, тому, до чего по-своему они понимали мои желания, но их подарки были, по крайней мере, безопасны. Например, карты, и все.

— Слушайте, почему в День отца вы не устраиваете мне сюрпризов? — спрашиваю я дочерей.

— Ты же не любишь шум, — говорит Алекс.

— Ты же не любишь мусор, — вторит ей Скотти.

— А теперь люблю, — говорю я. — Так и знайте. Мне нравятся шум и мусор.

— О’кей, — говорит Скотти.

— Неплохо, — говорит Алекс. — Я про курицу.

Эта похвала наполняет меня гордостью. Я чувствую себя Иосифом из сочинения Алекс. Я научился думать о других. В конце ее сочинения Иосиф помогает младенцу срыгнуть, потом укачивает на руках. «Не плачь, малыш, — говорит он. — Я с тобой».

Пока девочки уносят посуду, я беру тарелку с едой и иду к Сиду.