— Элисон, — говорю я, — спасибо вам. Уверен, теперь Джоани счастлива.

— Ничего подобного, — отвечает Элисон. — Джоани в коме и ничего не чувствует.

Я изумленно и даже с оттенком восхищения смотрю на нее.

— О господи, — говорит Элисон и начинает плакать. — Как я могла такое сказать? Я же просто хотела ответить вам в вашей манере. Чтобы мы были квиты. О боже!

Она торопливо собирает свои щеточки и коробочки; несколько щеточек падают на пол. Я подбираю их и подаю ей. Она выхватывает щеточки из моей руки и, всхлипывая, быстро выходит из палаты.

— Господи боже, — говорю я. — Я круглый дурак.

— Дурак, — повторяет Скотти.

— Да, — говорю я. — Дурак и шляпа.

— Папа-шляпа.

— Господи боже, — говорю я.

Я смотрю на жену. Ты нужна мне. Ты нужна мне и нашим дочерям. Я не знаю, как нужно разговаривать с людьми. Я не знаю, как нужно жить.

В палате включается переговорное устройство: «Мистер Кинг, доктор будет через двадцать минут».

Скотти вопросительно смотрит на меня.

— Все хорошо, — говорю я. — Все будет хорошо.

8

Я не мешаю Скотти смотреть телевизор. Я стараюсь быть спокойным и сдержанным, но не нахожу себе места. Я все еще надеюсь, что Скотти поговорит с матерью. Наконец я не выдерживаю:

— Ты говорила, что хочешь что-то рассказать маме. Рассказывай. Можешь? Элисон уже ушла. Маме будет интересно тебя послушать. Это ей поможет.

Скотти смотрит на мать:

— Давай сначала тебе расскажу.

— Хорошо, давай. Я слушаю.

— Не здесь, — говорит она и кивает в сторону коридора.

Я встаю, стараясь скрыть разочарование. В первую неделю после того, как Джоани попала в больницу, Скотти вела себя прекрасно. Не понимаю, что с ней приключилось? Что происходит в ее головке? Доктор говорит, что это нормально: любому человеку трудно общаться с тем, кто на тебя не реагирует, особенно если это отец или мать, но у Скотти дело не в этом. Она словно стесняется своей заурядной жизни. Она думает, что матери нужно сказать что-то особенное. Когда я прошу ее рассказать о школе, Скотти отвечает, что там нет ничего интересного, а ей бы не хотелось, чтобы мама считала ее занудой.

Мы выходим в коридор.

— О’кей. Не будем откладывать. Сегодня ты поговоришь с мамой.

— Я думаю, мой рассказ ей понравится.

Скотти встает на цыпочки, поднимает руки над головой, складывает их в виде буквы «О» и начинает выделывать какие-то балетные па. Скотти берет уроки танца, потому что когда-то балету училась ее старшая сестра, однако ей явно не хватает грации и артистизма. Сандалета сваливается с нога и шумно ударяется об пол. Бум! Скотти смотрит сначала на нее, потом на меня.

— Ну все, хватит. Рассказывай.

— О’кей, — говорит она. — Представь, что ты мама. Закрой глаза и замри.

Я закрываю глаза.

— Привет, мама, — начинает Скотти.

Я вовремя успеваю сообразить, что не должен отвечать. Я храню молчание.

— Вчера я сама доплыла до рифа, того, который рядом с общественным пляжем. У меня куча друзей. Моя лучшая подруга — Рина Берк, но мне казалось, что я одна на всем белом свете.

При упоминании Рины Берк я невольно открываю глаза, но тут же спохватываюсь и продолжаю слушать.

— На пляже стоит киоск, и там работает один парень. Рине он тоже нравится. У него глаза как у жирафа. Я поплыла к рифу как раз напротив его киоска.