— Из папиных скучных лекций про океан я знала, что у морского ежа не иглы, а острые известковые выросты на панцире, которые выделяют особое едкое вещество.

Я улыбаюсь. Умница.

— Пап, тебе не скучно?

— Скучно? Мне? Ни капельки!

— О’кей. Теперь ты снова мама, так что замолчи. Сначала, мама, я хотела пойти в клуб, потому что там есть медицинский кабинет.

— Умница.

— Ш-ш-ш, — командует Скотти. — Но я пошла к тому симпатяге, который торгует в пляжном киоске, и попросила пописать мне на руку.

— Что ты попросила?

— Да, мамочка. Я ему так и сказала. «Извините», — говорю и объяснила, что поранила руку. Он давай ахать и охать. «С вами все в порядке?» — спрашивает. Будто мне восемь лет.

— Постой, — говорю я. — С меня хватит. Я больше не мама.

— Он не понял, чего я от него хочу, — продолжает Скотти, — и тогда я положила руку на прилавок, чтобы он ее увидел.

— Скотти, хватит, говорю тебе! Объясни, что происходит? Опять твои фантазии? Скажи, что ты все это выдумала. Ты фантазерка и выдумщица и вообще невероятно впечатлительная юная леди. Ведь выдумала, да?

Где-то я читал, что дети в этом возрасте склонны ко лжи. Нужно объяснить ребенку, что лгать нехорошо, что ложь больно ранит окружающих.

— Слушай, — говорю я, — ты отлично умеешь сочинять небылицы. История получилась великолепная, и маме она очень понравится, но все-таки — между нами — скажи, ты ее не выдумала?

— Нет, — отвечает она, и я, к несчастью, ей верю. Я не произношу ни слова. Я только качаю головой. Скотти продолжает рассказ, сначала робко, затем все увереннее, отдаваясь во власть своих переживаний.

— Сначала он начал ругаться как сумасшедший. Я не могу повторить того, что он говорил. Потом велел мне топать в больницу. «Или, может быть, ты член клуба?» — спрашивает, а потом заявляет, что сам меня туда отведет. Очень мило с его стороны. Он вышел из киоска — там сзади дверь, — и я пошла к нему и тоже зашла за киоск. Там мы и встретились. Я ему повторила, что нужно сделать, чтобы колючки сами вышли наружу, он заморгал, а потом снова начал ругаться. Я такого еще ни разу не слышала. Я заметила, что у него к реснице пристало что-то белое, протянула руку и убрала это. Он совсем растерялся — стоит и только оглядывается по сторонам. А вокруг никого нет. Мы с ним одни. Тогда я снова сказала, что он должен сделать, — ты уже знаешь. Пописать мне на руку. Тут он говорит, что видел в сериале «Спасатель», как один парень ртом высасывал яд из тела женщины. «Но та тетка билась в припадке, — говорит. — Валялась на песке и дергалась как дура! — Скотти пытается изобразить речь паренька, грубую и безграмотную. — Не стану я этого делать! — говорит. — Я здесь лосьоны от солнца продаю, и все, и писать тебе на руку не собираюсь!» Тогда я говорю ему то, что обычно ты, мамочка, говоришь папе, когда он упирается: «Да не будь ты бабой!» И знаешь, сработало. Он велел мне отвернуться и попросил, чтобы я что-нибудь говорила или насвистывала.

— Я больше не могу это слушать, — говорю я.

— А уже почти все, — хнычущим голосом произносит Скотти. — Ну вот. Чтобы он не стеснялся, я рассказывала ему, что ты гоняешь на катерах, но ты вовсе не мужик в юбке, а фотомодель и совсем не задавака, и что все парни в клубе в тебя влюблены, а ты любишь только папу.

— Скотти, — говорю я, — мне нужно в туалет.