Доктор что-то записывает в истории болезни. Меня охватывает жгучее желание прижаться к нему и сказать, что я не знаю, что делать, и попросить о помощи. Я хочу, чтобы он прямо сказал, что меня ждет. Чтобы сыграл мне на гитаре. Чтобы забрал меня отсюда.

— Значит, с мамой все нормально, — говорит Скотти.

Доктор Джонстон молчит, а я так и не понял, что происходит. Ясно одно: с моей женой что-то не так. Скотти собирает вещи, и, когда она поворачивается к нам спиной, доктор берет меня за плечо. Меня пугает страдальческое выражение его лица.

— Ты не мог бы зайти ко мне в другой раз? — спрашивает он. — Мне нужно с тобой поговорить. Наедине.

— Хорошо.

Доктор выходит в коридор, и в дверях я вижу его профиль, решительный и немного сердитый.

— На пляж! — объявляет Скотти, выходя из палаты.

Она даже не взглянула на мать. Я молча прошу прощения у жены за то, что оставляю ее здесь, за ее неважные шансы, за то, что ничего не смыслю в медицинских делах, за то, что мы с дочерью уходим на пляж, где будем приятно проводить время. Что ждет Джоани? Полный паралич? Потеря памяти? Я целую ее в лоб и шепчу, что никогда ее не брошу. Что бы ни случилось, я буду рядом. Я говорю ей, что люблю ее, потому что так оно и есть.

10

Кусты возле спортивного клуба скрыты под прислоненными к ним досками для серфинга. Недавно дул сильный южный ветер, но волны уже улеглись. По песчаной дорожке мы проходим в столовую на открытой террасе с коралловыми колоннами и вентиляторами под потолком. Этот клуб сто лет назад основал дедушка моего кузена, большой любитель водного спорта. За десять долларов в месяц взял в аренду кусок пляжа, принадлежавшего королеве. В холле, рядом с портретом герцога Каханамоку, висит табличка с надписью: «ЗДЕСЬ ЧЕЛОВЕК МОЖЕТ СЛИТЬСЯ С СОЛНЦЕМ. МОРЕМ И ПЕСКОМ. ЗДЕСЬ ЦАРИТ ИСТИННАЯ ДРУЖБА И ИСТИННЫЙ ДУХ АЛОХА. ТОЛЬКО ЗДЕСЬ МОЖНО ЗАНЯТЬСЯ НАСТОЯЩИМ ГАВАЙСКИМ СПОРТОМ». В наши дни возможность слиться с морем, солнцем и песком здесь получает тот, кто в состоянии платить минимум пятнадцать тысяч долларов в месяц, а также согласен пройти проверку, в ходе которой отсеивается нежелательная публика. Когда отца одной из подружек Скотти отказались принять в члены клуба, мне пришлось объяснять это дочери. Члены правления заподозрили его в связях с якудза. Скотти меня не поняла.

— Сомнительное происхождение? — спросила она. — Он как бы пекинес, да?

Мы все терпеть не можем этих собачек.

— Ну да. Вроде того. Нет. В общем, это неинтересно, детка.

Говоря по совести, отец ее подруги мне нравился. Спокойный, сдержанный. Большинство моих знакомых рта не дают раскрыть, а этот, как правило, ограничивался несколькими словами. Мне всегда было приятно с ним поболтать. Слухи о том, что он связан с японской мафией, сделали его в моих глазах еще более привлекательным. Ну кто не хочет иметь своего человека в мафии?

Я веду Скотти мимо больших открытых окон с деревянными жалюзи. Она поднимается по ступенькам и проходит в столовую, где почти никого нет. Все ушли заниматься старым добрым гавайским спортом или современным, новомодным гавайским спортом. Кстати, этот клуб считается родоначальником пляжного волейбола, и над всеми площадками взлетают мячи, то и дело опускаясь на головы мирно загорающей публики.

— Мы не уйдем, пока со мной не случится что-нибудь смешное, грустное или ужасное, — заявляет Скотти.

— Я с тебя глаз не спущу.

— Не-ет!

— Да-а-а. Я не буду тебе мешать, а ты, будь любезна, играй где-нибудь поблизости.

— Так нечестно. Это неинтересно, — говорит Скотти, оглядываясь по сторонам.

— А ты представь себе, что меня нет, — говорю я.