— Что?

— У тебя кто-то снимает коттедж?

— А, да. Напористый такой сукин сын. Он… дай вспомнить… да, он приходится родственником сестре Лу. Нет, стой. У Лу есть сестра, а ее муж, то есть зять Лу, приходится каким-то родственником жене этого парня.

— Хью… — останавливаю я его, потому что решительно ничего не понимаю.

— Нет, подожди. О каком коттедже мы говорим?

Хью пьян. На лбу у волос проступил пот: круглые капельки нота. Я помню его таким с детства. Каждый раз, когда Хью напивается, у него на лбу пот, а он изо всех сил старается придать лицу серьезное выражение, чтобы никто не понял, что он ничего не соображает. Сейчас у него как раз такое выражение.

— Ты имеешь в виду коттедж на берегу или тот, что возле дороги?

— На берегу, — отвечаю я. — Там живет один парень с женой и двумя детьми.

Рафия больно колет мне ногу, и я ощупываю грубую ткань, проверяя, не застряла ли в ней рыбья кость.

— Да, я помню. Напористый сукин сын. — Хью придвигается к самому моему лицу. — Я тут обтяпываю одно дельце с одним парнем, так вот этот парень — в коттедже у моря — его приятель.

— Как это мило, — говорю я, — сдать ему коттедж.

Хью пожимает плечами и вдруг хватается руками за сиденье; наверное, ему показалось, что он падает.

— И какой он? — спрашиваю я.

— Кто?

— Да никто.

— «Хана хау»! — кричит Хью музыкантам, которые только что кончили играть.

Они начинают другую, быструю песню, и я смотрю на поющих стариков. Маленькие деревянные инструменты плотно прижаты к груди, пальцы с невероятной скоростью перебирают струны. Один встает и помогает плечом, словно его пальцам не хватает своей силы. У стариков темно-коричневые узловатые руки. Я смотрю на своих девочек, которые не спускают с музыкантов глаз. У Скотти во рту соломинка, и она тянет какой-то белый фруктовый напиток.

Бармен не сводит с меня глаз, словно хочет извиниться за свою первоначальную грубость и проверяет, не злюсь ли я. Я ему киваю, и он переводит взгляд на дверь, где появилась семейная пара. Мужчина в гавайской рубашке, у женщины на шее гирлянда лиловых орхидей, какие отель дарит всем вновь прибывшим постояльцам. Свои цветы Сид швырнул с балкона, Скотти, глядя на него, тоже. Алекс разодрала свою гирлянду, пока смотрела кино. Моя гирлянда висит возле кровати, на настольной лампе. Мужчина и женщина выглядят так, словно им хочется убраться отсюда, но они боятся показаться невежливыми. Они стоят у входа и ждут, когда им покажут их места; потом наконец муж не выдерживает и решительно направляется к ближайшему столику. Я слышу, как жена просит его вернуться, но оглядывается и идет за ним. Бармен на них не смотрит. Он бьет кулаком в ладонь, отбивая такт.

— Что за парень снимает коттедж? — спрашиваю я, делая глоток из своего бокала.

— Он счастливчик, — говорит Хью. — Ба-альшой счастливчик. Его сестра замужем за тем парнем.

— Каким парнем?

Вести этот разговор нет сил. Хью можно было бы пытать в любом застенке — он никого бы не выдал, потому что не смог бы.

— С которым я веду дело.

— А с кем ты ведешь дело?

— С Доном Холитцером.

— С Доном Холитцером? Черт возьми. Хью, да я сам веду дело с Доном Холитцером, ты что, забыл?

— Так я ж и говорю.

Меня обдает волной паники. Кажется, будто все это глупая игра.

— Ну да, — повторяет Хью. — В коттедже живет приятель Дона.

— Понятно.

Закрывать глаза на правду бессмысленно.