— Ладно, завтра увидимся, — говорю я.

Завтра день моей встречи с кузенами. Завтра мне предстоит угождать людям, которых я едва знаю, но с которыми связан прочными, неразрывными узами.

— В следующий раз погости у нас подольше, — как обычно, говорит Хью.

Он сползает с табурета, кивает бармену, взмахивает рукой, прощаясь со всеми и глядя себе под ноги, словно стоит на зыбкой почве.

— «Хана хау»! — орет он музыкантам, нахлобучивает на голову свою ковбойскую шляпу и выходит на улицу.

Я иду к нашему столику, где меня ждет обед.

— Класс, — говорит Сид.

— Точно, — вторит ему Скотти, вынув изо рта соломинку.

Я, наверное, пустил бы слезу, глядя на дочерей, так что я на них не смотрю. Я смотрю на старых гавайцев и думаю о том, что когда-нибудь и я состарюсь и стану таким, как они. А может быть, и не стану, если умру молодым. Я кладу себе в рот кусок, но мне трудно глотать — тревога и боль проникли в меня, как наркотик, и горло как будто распухло.

Скотти отодвигает тарелку.

— Я заказала махимахи, а мне принесли только жареный хлеб. А рыбу забыли.

— Бывает. — Я совсем не удивлен.

— А мне еда понравилась, — говорит Сид. — Я люблю жареное. Сыр, овощи, фрукты — все.

У Алекс тарелка пуста. Откинувшись на стуле, она умиротворенно взирает на музыкантов. Ручаюсь, сейчас она просто наслаждается покоем, не думая ни о чем, и я рад за нее.

Музыканты в последний раз ударяют по струнам и для пущей выразительности делают широкий взмах рукой, а некоторые даже наклоняются вперед, словно завершая гонку. Девочки и Сид хлопают в ладоши и одобрительно кричат. Скотти громко топает ногами. Я смотрю в свою тарелку и забрасываю в рот еду, пытаясь заглушить чувства, которые вот-вот вырвутся наружу. Я поднимаю взгляд и вдруг вижу семейную пару. Я не свожу с них глаз. Руку мужчины закрывает кусок рафии, но я уверен, что она лежит на ноге жены. Женщина сняла с себя цветочную гирлянду, которая теперь висит на спинке свободного стула. На их столике стоят бутылки с пивом и стаканы со льдом, украшенные маленькими бумажными зонтиками; один такой зонтик женщина воткнула себе в волосы. Мужчина хочет угостить ее кусочком своего десерта — мороженым с жареными бананами, — но она отнимает у него вилку и ест сама, затем берет еще кусочек.

Когда крики за нашим столом стихают, Алекс бросает на меня виноватый взгляд, который я для себя объясняю так: она сознает, что демонстрировать бурную радость не в ее стиле, и сейчас это тем более не к месту — нам радоваться не положено. Мы все понимаем, что пора домой, но нам не хочется. Музыканты складывают инструменты.

— Еще так рано, — говорит Алекс, — а кажется, что сейчас десять часов.

— Это потому, что мы весь день провели на солнце. — Скотти смотрит на меня.

Я киваю.

Я думаю о сыне Брайана. Я вытащил его из воды.

Я научил его тому, чему должен был научить отец: если чувствуешь, что тебя понесло течением, плыви к берегу, развернувшись боком к волне, и никогда не разворачивайся к ней лицом. Пока я тащил мальчика, он крепко держался за мою шею. Я спросил у него:

«Ты похож на отца?»

«Не знаю», — ответил он, щекоча дыханием мое ухо.

«Потом, попозже, может быть перед сном, скажи маме, что я прошу у нее прощения».

«За что?»

Я не ответил.