— Ян, — заговорщически прошептала она, приближаясь ко мне.

Я дышал запахом ее пота, а она гипнотизировала меня взглядом. Как подозреваемый в убийстве я возбуждал ее еще больше.

— Ты ведь все это разыграл, Ян?

Я тряхнул головой.

— Готовишь грандиозный репортаж о жизни в тюрьме?

— Нет, — ответил я.

— Что же тогда? Откройся мне, Ян, — умоляла она.

Мне стало жаль ее.

— Мне, Ян, и никому больше…

Мона ведь всего лишь делала свою работу.

— Ты гей, Ян? Разве ты гей? Ведь нет, — продолжила она, все ближе наклоняясь ко мне.

Теперь ее грудь лежала на столе. Мне было неудобно перед тюремными охранниками: что они обо мне подумают?

— Ты можешь написать, что я признал себя виновным, — произнес я. — В конце концов, кто-то должен объявить об этом.

Полицейские как будто ничего не слышали. Они демонстративно поглядывали на часы и зевали. Мона застыла с открытым ртом.

— Это безумие, Ян, — прошептала она. — Я никогда такого не напишу. Кто мне поверит? Меня немедленно уволят.

Я вымученно улыбнулся.

Это было самое трагичное в моей истории. Какое там убийство, когда Мону Мидлански могут уволить, в то время как она должна делать карьеру! Я пожал плечами. Мона склонила голову и прижалась к столу так, что ее груди наполовину вывалились из бюстгальтера. Я не мог оторваться от того, что увидел. Еще немного, и я бы захотел ее. Любовь и смерть, отвращение и сексуальное влечение расположены в крайних точках жизненного круга. Иногда они подходят друг к другу слишком близко, можно сказать, стоят спина к спине. И тогда им остается только развернуться и слиться в единое целое.

— Ты убийца? Ян, не молчи, — сказала Мона почти ласково и вдруг выпрямилась.

Разговор снова вошел в официальное русло. Охранники словно очнулись и опять обратили на нас внимание. Каждый посмотрел на свои часы и постучал пальцем по крышке циферблата. Я не стал возражать: действительно пора.

— А ты хитрец, — усмехнулась Мона, отблагодарив меня на прощание поцелуем в щеку.

Это было лишним.

10 глава

Вот уже неделю как о моей чемпионке по прыжкам в воду не было ни слуху ни духу. То что она проигнорировала приглашение на чашечку кофе в мой президентский люкс, меня не удивило: терять работу, вероятно, в ее планы не входило. Однако паузы между нашими допросами стали непозволительно долгими, а она мне ничего не объясняла. Снова и снова я читал во взгляде моего «дворецкого», что сегодня мне рассчитывать не на что. Сначала я по нескольку раз в день спрашивал о ней. Потом решил сдерживаться. Я слишком уважал свои чувства к ней, чтобы демонстрировать их без необходимости. Вскоре мне пришло в голову, что Зеленич могли отстранить от дела, и меня охватил ужас. Она не оставила мне никакой возможности бороться за нее. В то же время она должна была понимать, что самое тяжелое в моем положении — ждать неизвестно чего. «Такая у нее, наверное, теперь тактика, — утешал я себя. — И пока она играет со мной, я не потеряю ее».

Ответ Алекс окончательно разбил мне сердце. «Я понимаю, что ты хороший человек, Ян, — писала она. — За тридцать лет своей жизни я не встречала лучше. Именно поэтому я не могу простить тебе того, что ты со мной делаешь. Хотя бы потому, что это не укладывается у меня в голове. Твоя загадочная история каждый день обсуждается в газетах. Я не решаюсь включить телевизор, чтобы снова не увидеть на экране твое лицо. Все в недоумении. У тебя много друзей, Ян! И они постоянно звонят мне. Они ошеломлены случившимся. Многие плачут, и я вместе с ними.