И вот слово взял Томас Эрльт, мой защитник. Я нервничал не меньше его, чувствуя себя отцом мальчика, который должен рассказывать на празднике по случаю юбилея школы стихотворение, но плохо знает текст, в чем я убедился непосредственно перед выступлением. Я давно хотел сказать Эрльту, что неприятные запахи можно значительно ослабить при помощи дезодорантов. Кроме того, сейчас нетрудно достать в магазинах хорошие хлопковые и льняные рубашки, они, особенно в дни распродаж, стоят, пожалуй, не намного дороже его клетчатой полиэстровой синтетики, троекратно усиливающей потоотделение. Он сидел напротив меня. Вероятно, день седьмого марта выдался не таким удачным, как мне поначалу показалось.

Эрльт говорил тихо. Его металлический голос терялся среди шума в зале. Собственно, никто, кроме меня и моих охранников, не заметил, что он начал свою речь. И это, к счастью, потому, что он стал рассуждать о недвижимости. Нет, Эрльт ничего не продавал присяжным и не предлагал им своих посреднических услуг. Он всего лишь пытался объяснить, как он, специалист по жилищному праву, чувствует себя на «процессе года»: немного потерянно — только и всего.

— Но, так или иначе, — продолжил Эрльт, уже обратив этими словами на себя внимание части публики, — у обвиняемого есть право на защиту.

Разумеется, он не имеет ко мне никаких предубеждений. Ни в коем случае не ищет оправдания моим насильственным действиям. (Хотя, по-моему, до сих пор только этим и занимался.)

— Я все еще не могу понять, — верещал адвокат, — почему подсудимый отказался сам выбрать себе защитника. Когда речь идет о таком серьезном обвинении, вряд ли имеет смысл экономить на услугах адвоката. А вы сами слышали, какими средствами располагает мой клиент.

Он признался, что связался со мной не по своей воле, что такой уж ему выпал жребий — защищать меня. И с самого начала чувствовал себя не вполне комфортно в роли моего адвоката. Сообщил, что все его попытки наладить со мной отношения с треском провалились. В зале стало тихо.

— Я так и не сумел войти в доверие к своему клиенту, — закончил Эрльт.

Его голос звучал жалобно. Потом он замолчал, давая всем в полной мере ощутить его беспомощность.

Вскоре я решился поднять голову и посмотреть на присяжных. На нижней скамье слева, с тяжелой золотой цепью на груди, сидел порнопродюсер, который обычно требовал для подсудимых смертной казни. В правой стороне той же скамьи я заметил накрашенную молодую женщину в массивных очках, старательно мявшую челюстями жевательную резинку. В своей родной деревне она, вероятно, была участницей всевозможных антииммигрантских движений. Присяжные откровенно скучали и демонстрировали равнодушие к происходящему. Я готов был поспорить, что свой приговор они уже вынесли.

На остальных шести я не стал задерживаться, потому что чувствовал на себе их пристальное внимание, строгое и в то же время доброжелательное. Мне даже показалось, будто их скамьи несколько придвинулись ко мне за время заседания. Женщина, напомнившая мне мать, держала голову прямо. Это успокоило меня.

— Должен признаться вам, — продолжил свою исповедь Эрльт, — что не имею ни малейшего представления о том, что произошло в ту октябрьскую субботу в баре.

Далее он сообщил, что до сих пор у него не было оснований ставить под сомнение справедливость обвинения в убийстве. Выражение «до сих пор» несколько покоробило меня. Но я решил, что это хороший конец для его вступительной речи. В целом он выглядел неплохо и, конечно же, подготовил себя к последующим заседаниям, на которых ему явно будет нечего сказать.

— В заключение я хотел бы вспомнить, чему меня с детства учила мать.

Даже если она сейчас страшно горда своим сыном и готова вознаградить его сегодня за ужином любимым лакомством, — нужно ли это?

— В определенном смысле ее наставление противоречит тому, что говорил вам наш глубокоуважаемый прокурор в конце своей вступительной речи.