Как ошпаренный, Лжевидохин поспешно плеснул воды в жарко разинутый огненный рот — вода зашипела, ударив паром, из ноздрей, изо рта повалил дым залитого пожара. Сразу окутанный клубами, Лжевидохин надсадно закашлял. Дым валил толчками, бурливые волны шли выше головы, целиком окутывая чародея. На карачках, не имея духу подняться, убирался прочь сердобольный малый, что притащил больному старикану водички, и растерял жемчужины тот, что собирал.

Клубы горючей мглы пучились и растекались по мостовой пологом, поглощая собой павших. Явственно различалась поверхность туманных волн и потоков, дым не смешивался с воздухом, а студенистым месивом, обнимал испуганных донельзя стражников, охватывая их по колено и по пояс; дым замедленно стекал в низины, переполнял их и расползался дальше, пуская из себя ленивые охвостья. Из самой гущи бурления доносился стариковский кашель.

Вот когда только эхо запоздалого переполоха, растерянные крики: бейте, бейте в дым! достигли занятых в башне Единорога важными разговорами людей.

Извержение уже иссякало само собой, и проявились через смутную мглу стена и приступок, где прежде полыхал огнем Лжевидохин. Каменная харя, круглая плита в стене, пропала, отворившись внутрь, вместо нее зияла дымящаяся дыра… Чародей не растворился в угарных клубах, а самым естественным образом открыл под покровом дымной завесы тайный ход и ушел.

С остервенелой бранью обманутые сторожа шарили в дыре копьями, запуская их в неведомую утробу на всю длину ратовища, но лезть в коптящий провал остерегались. И только свирепый окрик Чеглока через всю площадь подвигнул двух отчаянных смельчаков, побросав копья и бердыши, сунуться в жуткую пасть живьем.

В недолгом время они вернулись, чтобы сообщить воеводе Чеглоку, что тьма кромешная, а ход теряется в разветвлениях — «ну его к бесу!» Тайные ходы, по видимости, пронизывали все недра замка — чародей ушел безвозвратно.

Стоическое молчание сотника, который под градом упреков и ругательств только бледнел, довело Чеглока до бешенства. Наконец, от крепкой зуботычину честный малый несколько как будто опамятовался и, все еще не владея языком, протянул разъяренному воеводе отнятый у чародея перстень.

Золотинка тотчас узнала волшебный камень Рукосила и подалась вперед. Охрана пыталась ее придержать, не очень уверенно, впрочем, а Золотинка, уж было подчинившись, нетерпеливо вырвалась, когда Чеглок, с притворной или настоящей рассеянностью оглядев заурядный с виду перстень, сунул его в карман.

— Позвольте, воевода! — громко сказала Золотинка, и теперь уже никто не посмел ее удерживать. — Дайте-ка мне эту штуковину ненадолго. Дайте-дайте! — воскликнула она в ответ на высокомерное недоумение сановника. — Я укротила вам бесноватую, которую напустил на людей Рукосил, а вы ставите мне это в вину. Разве не ясно, что я с вами, с вами против Рукосила. А вы хотите задвинуть меня, чтобы никакого толку не было. Дайте, говорю, посмотреть.

На все лады гомонившая свита примолкла, и Юлий тоже устремил на Золотинку вопросительный взгляд.

— Дайте! — настаивала она с необыкновенной, озадачившей всех решимостью. — И не бойтесь, что вы боитесь, даю вам слово, что перстень не задержится у меня в руках — только гляну.

Чеглок поджал губы, показывая, что ему нечего боятся, и что беззастенчивая, лишенная обходительности речь девушки вызывает по меньшей мере недоумение. Однако же, поколебавшись, выразительно глянул на охрану — стражники как бы невзначай обступили волшебницу — и протянул ей перстень.