— Та-ак…

— Он потерял свой волшебный перстень.

— Удивительные сказки ты рассказываешь!

— Разбежались слуги.

— Та-ак…

— Он обратился в дряхлую беспомощную развалину, которую никто не хочет признавать!

— Стой, подожди… Но он жив?

— Одной ногой в могиле!

— Только одной? — засомневался Поглум.

— Видишь, весь замок в руках его недругов! — Золотинка показала на ожидавших в отдалении ратников.

— Это его недруги?

— Да, они притащили сторожа как пленника.

— А Рукосила, говоришь, постигла ужасная беда?

— Ужасная!

— Та-ак! — задумался Поглум, закусив в пасти коготь.

Под эти удивительные речи очнулся Дракула, и хотя не встал, сонной своей повадке не изменил, но приоткрыл один глаз и лежал, внимательно, осмысленно вслушиваясь.

— Та-ак… — озирался Поглум, не в силах еще вместить в себя поразительные известия. — А это кто? — обнаружил он Фелису, которую придерживал, на коленях ратник.

— Это Фелиса. Она не притворяется. Просто ей стало плохо. Ты говорил ужасные вещи, и ей стало дурно. Потому что она слабенькая.

— Она слабенькая? — заинтересовался Поглум. Подтянул зад на обочину колодца, уселся и, подперши челюсть, задумался, как совершенно вольный, свободно расположившийся в свое удовольствие медведь.

Золотинка поцеловала приоткрытые губы Фелисы. Сразу она ощутила по безвольному телу ответный ток, веки дрогнули, не открывая еще глаза, девушка припала к Золотинке горячим ртом и, слабо содрогнувшись, очнулась по эту сторону действительности.

— А она хорошенькая! — поделился своими наблюдениями Поглум.

— Дуралей! Хорошенькая, тоже скажешь! — совсем неожиданно взвилась тут Золотинка. — Красавица, каких свет не видывал! Писаная красавица!

— Она писаная красавица? — усомнился Поглум.

— А ты думал!

Кажется, это было ему внове. Поглум, разумеется, видел Фелису и прежде, но никогда не рассматривал ее с этой точки зрения. И вообще не рассматривал ее никак, поскольку Поглумы из рода Поглумов дохлятины не едят. Но теперь это была вовсе не дохлятина, это было живое, трепетное существо с влажным блеском в глазах и… и слабенькое. Повернувши толстую шею, Поглум посмотрел немигающими глазками на Золотинку, снова обратил взыскующий взор на Фелису, к Золотинке вернулся… и остановился на Фелисе.

— Но ведь это ж не Маша? — молвил он не совсем уверено, словно не прочь был бы встретить и возражение.

«Ага! Предатель! — сообразила Золотинка. — Вот кто предатель и перебежчик!»

— Она лучше Маши! — выпалила Золотинка с гневом.

— И умеет печь пирожки?

— Мм… — смутилась Золотинка, коварство которой не простиралось, однако, так далеко, чтобы обманывать доверчивого медведя в столь важном, основополагающем, можно сказать, вопросе. — Мм… Я думаю, она научится… если ты возьмешься расковать узников, и вообще пойдешь с нами. Она несомненно научится. Научится, если почувствует твое доброе расположение.

Предатель, еще раз подумала Золотинка. Между тем она прикрывала Фелису от медведя, который сосал лапу и преглупо ухмылялся. Она придерживала девушку, ожидая, когда пройдет болезненный трепет, и шепнула:

— С нами Поглум. Просто большой медведь. Насколько большой, настолько и добродушный. Он твой друг.

Фелиса поверила.