Втроем они поднялись на верхний ярус Старых палат в личные покои Рукосила. И хотя Лжевидохин не был уже в полном смысле Рукосилом и трудно было бы ожидать, чтобы дряхлый старик для какой-то неявной цели вернулся в дорогие его памяти места, где остались без применения притирания, щеточки, ножнички, щипчики и множество других мелочей, которые придают изящество и помыслам, и чувствам, — хотя трудно было ожидать от Лжевидохина в его положении непреодолимого влечения к тонкому белью и такой же неодолимой потребности провести ночь в мягкой постели своего предшественника Рукосила, и Золотинка, и Дракула невольно замедлили шаг.

Здесь было пусто, холодно, сиротливо, раскрытые двери казали смежные помещения, такие же пустые и бесприютные. Еще с прошлого посещения запала Золотинке в память основательная и неколебимая, как плита, кровать, которая представляла собой естественное средоточие обширного покоя. Подвязанный балдахин мутно-розового атласа открывал не тронутые золотистые покрывала. Тяжеловесный стол, основанный на двух резных столбах, пребывал в беспорядке, много говорящем о пристрастиях хозяина: письменные принадлежности мешались с дорогими безделушками и валялся длинный плетенный кнут.

На первый взгляд казалось, здесь никто ничего не трогал многие дни и недели. Золотинка выдвинула ящик, где видела у Рукосила ключ от библиотеки, и принялась шарить среди груды каких-то писем, любовных, судя по случайно выхваченным строкам… Но ключа не было. Естественно, не было. Его-то, по видимости, и тронули, а остальное Золотинку не занимало.

Она еще раз огляделась. Стол, частично вдвинутый в неглубоким выем с тремя большими окнами, стоял у западной стены и потому ни окна, ни стол не пострадали во время ночного града, который пришел с севера-востока. На западе взгляд обрывался в пропасть, сухое ложе ее едва просматривалось; далее открывались косогоры, где можно было, приглядевшись, различить тощие стада едулопов. На противоположном конце покоя мокрый плиточный пол блестел битым стеклом — низенькое двойное оконце глядело во двор, откуда сквозило ветром. Доносилось разноголосое тявканье едулопов, словно бы там, во дворе, хозяйничали собравшиеся в неисчислимом множестве бездомные собаки.

Осторожный взгляд во двор убедил Золотинку, что пробитое на достаточной высоте решетчатое оконце не доступно ни людям, ни едулопам. Если только не занесет сквозняком какую мелочь.

— Здесь, — сказала Золотинка, возвращаясь к северной стене покоя, — здесь лежит то, что мне нужно — бумага. Чтобы написать ответ, который ждет Рукосил, нужна бумага, Порывай. Письма пишутся на бумаге. Чернилами, — зачем-то добавила она еще, кинув взгляд на стол, где высилась порядочная стопа бумаги и торчали в золотом стакане перья. — А бумага, — продолжала Золотинка, — хранится в этой стене, в камнях. Большой запас. Я сама видела. Если это не очень тебя затруднит, разломай мне стену. — Она тронула пальцами белые швы кладки.

Книги, как хорошо помнила Золотинка, были замурованы внутри стены. Это место четко ограничивалось шпалерными коврами справа и слева и не представляло тайны. Конечно же, никто и предположить не мог — Рукосил в последнюю очередь! — что за разборку каменной преграды возьмется не знающий препятствий болван.

Был ли он добросовестно глуп или предательски умен, если не дал себе труда усомниться в Золотинкиной ребяческой болтовне? Праздный вопрос после того, как болван, не выказывая колебаний, с неизменной размеренностью, которая склоняла наблюдателя скорее в пользу добросовестной глупости, чем предательского ума, принялся, примериваясь, ощупывать кладку.

— У тебя за спиной, возьми, что надо, — подсказала Золотинка. — Все, чтобы крошить камень. Разделай сначала швы.

За кроватью между низенькой, неизвестно куда ведущей дверцей и покрытой стеганным бархатом лавкой угнездилась мраморная кадка, плотно заставленная оружием: мечи всех видов и размеров, прямые и кривые, обоюдоострые и палаши, копья, украшенные султанами и без, секиры на великанову руку, целый подлесок дротиков и стрел.