Все устремились к башне.

Прикованная ошеломительным зрелищем к бойнице, Золотинка упустила время, чтобы присмотреть себе убежище. Выбирать не приходилось. Рядом с ящиком высилась узкая корзина в рост человека; Видохин уже толкал дверь, и Золотинка впопыхах, не имея под рукой подставки, чтобы вскарабкаться на корзину, перевалилась в нее вниз головой — через край и нырнула, чудом при этом не опрокинув. Задерживаясь руками, шумно, как вспуганный зверек, она провалилась донизу, головой в какую-то кислую вонючую стружку, и крепко застряла, подогнув ноги пониже, чтобы они не торчали над обрезом корзины на манер диковинной растительности. Сразу же обнаружилось, что плетенка вся сплошь худая, прямо перед глазами Золотинки — вверх тормашками — зияла порядочная прореха, обращенная притом к стене, так что ничего из происходящего в башне нельзя было видеть. Тогда как другие прорехи, расположенные не столь избирательно, открывали содержимое корзины всякому сколько-нибудь заинтересованному наблюдателю.

В то же мгновение дверь отворилась, Золотинка узнала это по отсветам на стене и замерла, пренебрегая неудобствами положения. Площадные голоса наперебой ломились в башню и заполняли ее изнутри. Дверь снова заскрипела, и отсветы пропали… А Зык остался на улице. Может быть, он не смог подняться. Забыв об опасностях иного рода, не менее, а скорее всего, более грозных, Золотинка находила некоторое утешение в том, что Зык с его собачьим нюхом и волшебная ищейка останутся за стенами башни.

— За тобой не угонишься, Видохин! — послышался возбужденный, с придыханием голос Рукосила. — К чему такая прыть? Ты весь дрожишь? С чего бы?.. Жарковато в шубейке?

Ответ Видохина нельзя было разобрать, а Рукосил устал говорить один, ернический тон неважно ему давался.

— Ты мне ответишь за собаку! — воскликнул он с прорвавшейся злобой.

Все же Рукосил не очень-то представлял себе с какой стороны подступиться, возбужденный столкновением с ополоумевшим псом, он руководствовался запальчивым чувством, а не каким-то определившимся подозрением. Однако не стало дело и за подозрениями, очень скоро положение изменилось и в худшую сторону.

После некоторых отрывочных замечаний, шорохов, перемещений прямо у своих ног (уши оказались возле земли), обок с корзиной Золотинка услышала вкрадчивый, исполненный какого-то въедливого напряжения, даже страстности шепоток, который сразу же вызвал представление о тонконогом вихлявом человечке, столь памятном ей еще по Колобжегу.

— Бумага, мой государь… В шубе. Извольте глянуть.

— И что? — с нетерпеливой раздражительностью отозвался Рукосил.

Тонконогий что-то показывал, потом добавил исчезающий шепотом:

— Здравствуй, Юлий милый!

— Какой Юлий? Ты рехнулся?

Последовал молчаливый шелест, и Рукосил грязно, витиевато выругался — не злобно, а растерянно.

— Это что, у Видохина? — прошептал он. — Старый хрен, причем он тут?

— Позвольте, мой государь, — торопливый шепот Ананьи. — Позвольте еще.

Снова зашелестело злополучное письмо, недописанное и несостоявшееся — одна только ставшая колом строчка: здравствуй, Юлий милый! Впору было зубами скрипеть от собственной неосмотрительности! Как эта бумага перекочевала в карман к Видохину?

— Позвольте, мой государь, — возбужденно шептал Ананья, — смотрите: лист из конторской книги Хилка Дракулы. Возможно последний лист книги. Выработан на бумажной мельнице Меч и черепаха по меньшей мере восемнадцать лет назад.

— Почему ты решил?

— Это лежит на поверхности: разметка свинцовым карандашом: здесь, здесь… вот… Широкие и узкие полосы по очереди.