— Хилок? — перебил Рукосил. — Голова идет кругом. Но не Хилок же в любви признавался, ты как разумеешь?

— Думаю, что нет.

— Но старый черт Видохин? А? Что за катавасия? Рука Золотинки?

— Боюсь, что да… Можно предположить, что ее похитили пигалики. И, например, подкинули улику Видохину, чтобы через него естественным путем навести тень на Хилка Дракулу. Украли у него лист.

— Слишком сложно. Ерунда какая-то. Этого я вместить не могу. Слишком. И откуда у Зыка Золотинкин хотенчик, который бог знает когда еще потерял Юлий? Полная загадка. Но чую, мы где-то близко. Очень близко, Ананья. Чем больше путаницы, тем ближе. У меня ощущение, что Золотинка где-то рядом — рукой достать.

Корзина заскрипела, Рукосил, по видимости, на нее оперся и долго молчал после этого. Наконец, он заговорил ровным, обновленным голосом:

— Давно, Видохин, вы с ней расстались?

— Не понимаю, — буркнул старик, — оставьте меня в покое.

— Давно ты расстался с Золотинкой? Иначе ее зовут царевной Жулиетой, что от слова жульничество. Принцесса Септа, если хотите.

— Никого не знаю, — огрызнулся старик, не запнувшись. — Никого из троих не знаю.

Золотинка перевела дух — насколько можно было это сделать вниз головой в трухлявых стружках. От неподвижности шумело в ушах и тяжелело в затылке, она едва замечала это.

— Видохин, я не настаиваю на количестве. В конце концов, меня занимает только одна — Золотинка.

— И такой не знаю.

— А кого ты знаешь?

Недолгая тишина после вопроса завершилась звучным и хлюпким, словно в густое тесто ударом. Видохин сипло всхрапнул, его начали бить, затыкая стон и хрип, не родившееся слово новым ударом. Это длилось недолго, но страшно.

— А кого ты знаешь? — повторил Рукосил звенящим голосом.

— Золотого отрока, — простонал Видохин.

…И потом чужой, безумно посторонний голос, который Золотинка не тотчас и признала.

— Извините, что происходит? Что такое?

Голос этот имел какое-то значение, потому что все притихли.

— Впрочем, я вижу. Излишний вопрос. Позвольте, конюший Рукосил, выразить вам в частном порядке мое возмущение. Мы, пигалики, (Черних — вот кто это был!) не вмешиваемся в дела людей и не имеем права вмешиваться, но как порядочный пигалик я не могу терпеть, не желаю и не стану! Я не потерплю, чтобы эта гнусность происходила у меня на глазах!

— И что же вы сделаете? — спросил Рукосил с вызовом.

— Я немедленно удаляюсь!

— Не смею задерживать в таком случае.

Черних, очевидно, смутился.

— Простите, Видохин, я горячо вам сочувствую! Насилие ужасно меня огорчает, поверьте! Но ничего не поделаешь: закон запрещает нам вмешиваться в междоусобицы людей… Когда пигалики пытаются привить людям свое понятие о чести и справедливости из этого ничего путного не выходит. Вы знаете, вы мудрый человек. Люди сами должны научиться ладить друг с другом, другого пути нет. Простите меня.

— Справедливо, Черних! — насмешливо заметил Рукосил. — Мы и сами разберемся.

— Простите, простите, — повторил Черних. Легкий скрип ступеней поведал Золотинке, что пигалик начал спускаться.

— Да уходите… вам лучше уйти, — измученно пробормотал Видохин. — Я знаю пигаликов, я понимаю… вам нельзя… закон… Приходите, Черних, в другой раз… навещайте.