|
— Ну вот еще! — дернулась девушка. Но вырваться не сумела, ограничилась неверной попыткой высвободиться и после недолгого замешательства, напротив, прильнула к старику на обычай базарных воров. Правая рука ее скользнула в карман шубы, потом змеиным движением в другой — тут ключ и обнаружился.
— Пойдем наверх! — сказал ученый, обращая к ней воспаленный взгляд. — Там печи и перегонный куб.
— Видохин! — молвила Золотинка, когда упрятала ключ к себе в кошель. — Ничего из вашей затеи не выйдет.
— Пойдем наверх, мой мальчик! — сладостно уговаривал он с лихорадочной, натужной улыбкой. Не в силах совладать с собой, он стянул куколь, чтобы ощупать Золотинкины волосы, и, кажется, застонал когда провел шершавой рукой по золотым вихрам. Не переставая оглаживать Золотинку, как ополоумевший любовник, он потянул ее к лестнице — наверх, к печам.
— Не хочется вас огорчать, но право же я не дам вам крови. Разве как-нибудь в другой раз. И не так много. Два стакана — что вы!
— Пойдем! — стонал он, скачущий взгляд возвращался к тонкому запястью, где проступали разводы жилочек.
Не было, вообще говоря, никакой уверенности, что ученый не затолкает предмет своей страсти в перегонный куб целиком — стоит только поддаться. Но Золотинка почла за благо не сопротивляться, она позволила старику тащить ее вверх по лестнице, рассчитывая, по крайней мере, перенести неизбежное столкновение куда-нибудь подальше от входной двери.
— Видохин! — говорила она при этом совершенно отчетливо и убедительно. — Не обессудьте! Когда поднимемся наверх, я вырвусь и убегу.
— Да-да! — задыхаясь, мелко кивал он. — Пойдем, моя радость! Пойдем, мое счастье… Золотце мое ненаглядное, — сипел он из последних сил, выдыхая слова через ступеньку. — Душа моя… счастье… жизнь… радость…
— Чтобы вам потом обидно не было, — бездушно отвечала на это Золотинка.
— Да-да… конечно…
Они начали подниматься на третий ярус.
— Хотите, я превращу вас в кирпич? Мне кажется, тут ничего обидного не будет. Станете кирпичом и я отнесу вас в какое-нибудь покойное место. Можно, конечно, и не кирпич, но времени нет для опытов.
Он прекрасно все понимал. Все, во всяком случае, что могло бы помешать или наоборот способствовать неизменному в своем существе замыслу.
— Ни в коем случае, — возразил он вполне осмысленно, остановившись на лестнице, чтобы перевести дух. — Никаких кирпичей — довольно! Остался последний шаг, и я отвечаю за него перед вечностью! — Лицо Видохина посерело и облилось крупным потом, он говорил неровным, прерывающимся голосом.
Золотинка замолчала, чтобы не затруднять старика бесполезными пререканиями.
На что он, однако, рассчитывал? Разумеется, у него не было сил втащить Золотинку в мастерскую — стоило ей заупрямиться и дело застряло. Видохин стал коленями на пол и сипло, изнемогая, дышал, а Золотинка обвисла и не рванула окончательно лишь потому, что боялась опрокинуть старика на лестницу. А если уж сверзится, да по всему пролету донизу — расшибется.
— Извините, — приговаривала она, — простите, Видохин! Дальше я не пойду. Очень сожалею. Так неудачно все получилось. Но право вы обманулись — какой из меня золотой дух? Что вы!
А тот уж и отвечать не мог, весь перекошенный усилием; от натуги побагровел и жутко было, что сейчас кончится. Раз или два он изловчился оглянуться, отыскивая взглядом нож. И когда бы мог дотянуться до какого острого предмета, когда бы имел под рукой топор, точно хватил бы кисть как пришлось. |