Изменить размер шрифта - +

— Простите, ради бога, — сказала Золотинка последний раз и в тот миг, когда он пытался перехватить ее ловчее, вывернула руку на большой палец Видохина и рванулась вниз.

И столь жалостливый, отчаянный стон провожал ее стремительный бег, что Золотинка скакала еще быстрее, через пять ступенек, чтоб только не слышать душераздирающих жалоб. Единым духом очутилась она на поземном ярусе и сразу метнулась обратно, потому что обнаружила потерю личины. Суконная харя валялась у подножия лестницы на втором ярусе. Едва цапнув, снова скакнула Золотинка под причитания старика вниз, и вот уже она тыкала ключом в скважину, дергала дверь, которую некстати заело. Нетерпеливо возилась она с замком, не понимая, почему тот не отпирается, и когда, наконец, щелкнуло, дверь отомкнулась, некоторое время ушло еще на лихорадочные попытки быстро надеть личину и куколь — с дребезжащим воем Видохин схватил ее за плечо. Не оправив маску — тряпка застилала глаза, Золотинка рванула вон и потянула за собой дверь, но как раз защемила старика.

Так они и застряли: Золотинка снаружи, а Видохин большей частью внутри. Зазвенела бронзовая чаша, Видохин выронил ее и не мог уж теперь поднять, а Золотинка не могла видеть, потому что нечем было поправить залепившую глаза личину.

Ближайшая цель Видохина состояла, по видимости, в том, чтобы как-нибудь, пусть в суматохе, хватить ножом дух золота и пустить кровь, а Золотинка имела настоятельную потребность освободить от тряпки глаза — ничего этого они достичь не могли, потому что отчаянно противодействовали друг другу.

— Видохин! — жевано сказала Золотинка — рот ее тоже забился суконной харей. — Вы уронили чашу.

Имея зажатый в зубах нож, он отвечал натужным сипом, но потом вдруг пустил Золотинку, чтобы поднять сосуд. А она так же вдруг хватилась поправить личину — открыть себе глаза и рот. Видохин успел раньше, то есть снова поймал Золотинку, пока она путалась на крыльце с тесемками и тряпками.

Теперь она увидела площадь: притихший люд стоял в каком-то мечтательном недоумении, обратив к башне спины. Перед толпой в гулком чреве амбара (или это были конюшни?) за закрытыми воротами слышался сокрушительный рев и визг, треск деревянных перегородок. Что-то такое там происходило непонятное и жуткое, что никому и дела не было до жалких перепихиваний старика с шутом.

Осматриваясь, Золотинка остерегалась, однако, бежать сейчас же через толпу, чтобы не пробудить раньше времени притихший в ожидании новых потрясений народ. Можно было рассчитывать, что недоумение толпы в самом скором времени обернется новой неразберихой, бестолковщиной и гамом, так что появится случай благополучно ускользнуть.

Старик тоже нуждался в передышке — ослабил хватку, шумно дышал в ухо и бормотал: постой, мой мальчик! Он боялся выпустить Золотинку для того, чтобы перенять нож и чашу, да и просто не силах был отдышаться. Так они стояли друг возле друга, соблюдая известное перемирие.

Вдруг громовой удар сокрушил ворота амбара, они лопнули изнутри, взорвались щепой и распахнулись с оглушающим треском, что-то несуразное — исполинский горб — врезалось в не успевших прянуть людей. Золотинка ахнула и рванулась, безжалостно лягнув Видохина. Она бросилась вперед, чтобы смешаться с толпой, а толпа, не имея возможности рассыпаться ухнула ей навстречу. Напрасно в последний миг Золотинка кинулась вбок, тотчас ее опрокинули и, едва изловчилась подняться на карачки, сбили повторно.

Так и не поднявшись толком, она разобрала то ужасное, отчего потеряла голову томившаяся ожиданием толпа: по площади метался, давил людей чудовищный размеров зверь — исполинский кабан. Тупая туша побольше быка. Темное, в грязных ошметках туловище обезумевшего вепря оплетала оборванная цепь, и увивался вокруг него, как овод, кровожадный хотенчик.

Бесноватая палка, которую намеренно увлек в стойло к зверю Лжелепель, довела вепря до умопомрачения, кровавая пелена застилала глаза, он ничего не разбирал.

Быстрый переход