Наконец, он должен был в это поверить.

— Сдох… — раздавлено повторил оборотень сам себе и вдруг, вскинувшись, с остервенением саданул кулаком безжизненного двойника. — Сдох! Сдох! — прорычал он, скрючивая в бессильной ярости толстые обожженные кислотами пальцы. И повторил безнадежно, шепотом: — Мертв…

Мертв… Руки упали, поникли плечи. Под действием мучительных мыслей, желтое, в пятнах лицо Лжевидохина набрякло, отяжелело складками дряблой кожи, он уронил голову и застонал в неизбывной, беспросветной тоске…

Одна Золотинка, кажется, во всей толпе понимала, что в действительности произошло и какое горе — постареть на пятьдесят лет разом — постигло всесильного чародея. Для остальных это было жутковатое представление и только. Видохин, который оплакивал самого себя, — зрелище было ошеломительное даже в самых бедственных обстоятельствах — после всего случившегося. Словом, было на что посмотреть: опасливо сторонясь одержимой палки, народ толпился возле поверженного вепря, и хотя требовали заботы раненые, взывали о помощи уцелевшие и не смолкал растревоженный гомон, нашлись охотники подивиться на двух Видохиных — мертвого и живого. Тот растерзанный, этот в синяках и кровоподтеках. Этот недвижен, тот убит горем.

Наконец, Лжевидохин принужден был осознать действительность, откровенно скалящих зубы зевак. Сделав неимоверное усилие над собой, он поднялся, обронил за спину облезлую шубу, до мелочей, до старых пятен, сходную с той, что была залита кровью и растоптана.

— Стража! — сказал Лжевидохин, оглядывая окружающих. — Дюпа, Судок, вы! Займитесь скоморохом. — Незаконченное, скованное безнадежностью мановение в сторону Золотинкиного куколя. — Это колдунья. Она всему виной и за все ответит.

Дюпа и Судок, сметливые хлопцы, недоверчиво оглянулись, отыскивая подле себя человека, которому мог бы принадлежать нахально распоряжающийся голос.

— Живо! Хватайте! — повторил Лжевидохин, озлобляясь собственным горем.

Дюпа и Судок повиновались ровно на шаг, то есть ступили вперед, обозначив тем самым готовность не вовсе пренебрегать повелением, и остановились, недвусмысленно показывая, что повелительного голоса самого по себе еще не достаточно, чтобы распоряжаться такими самостоятельными ребятами, как Дюпа и Судок. Донельзя расхлюстанными по случаю всеобщей сутолоки, перемазанными, в меру пьяными и в значительной степени краснорожими.

— Я — Рукосил! — нетерпеливо притопнул Лжевидохин. — Мерзкая ведьма обратила меня в двойника этой старой развалины без мозгов, что сунулась под кабана. Я ваш хозяин! И всегда им был! Потому что я — это я! Зарубите себе на носу! — И снова он топнул, но не как Рукосил, а совсем по-видохински, то есть вполне бессильно, неловко и грузно. Очень похоже. Хотя едва ли побуждение Рукосила состояло сейчас в том, чтобы достичь сходства с Видохиным даже в мелочах.

Сметливые ребята переглянулись, покосились на окружающих, пытаясь понять, что все это значит, и не встретив ни в ком поддержки или порицания, подались на полшажка, к которому не без колебаний прибавили позднее еще с четвертушку и опять же — переглянулись.

— Ну вот же, вот! — вызверился Лжевидохин и с отвратительной злобой пнул безжизненное тело ученого. — Вот он лежит, падло, стерва! А я — это я! Не бывает двух одинаковых людей без колдовства, понятно, остолопы?

Остолопы переглянулись последний раз — беспокойно, и Золотинка поняла, что схватят. Нужен был легонький толчок в ту или иную сторону, чтобы противоестественное бездействие, в котором остолопы пребывали вопреки своим природным задаткам, нарушилось.