— Возьмите его под стражу! — сказал Юлий. — Это оборотень. Воевода Чеглок, отвечаете за этого человека. Наложите на преступника кандалы и под строгую охрану. В статуте моего прадеда Туруборана указано, что оборотничество карается смертью.

— Слушаю, государь! Будет исполнено неукоснительно! — отозвался Чеглок. Это был дородный вельможа лет шестидесяти в порванном кафтане с меховой опушкой. Разбитая в недавней передряге губа придавала словам воеводы дурашливо-шепелявое, нестоящее что ли свойство, тогда как значительное лицо его хранило непроницаемую строгость, которая исключала всякую попытку перетолковать речь в легкомысленном духе.

— Но закон Туруборана… — задыхаясь в бессильной старческой ярости, прошипел Лжевидохин. — Закон Туруборана… Как судья Казенной палаты… я по своему усмотрению…

— В цепи! — сказал Юлий, не дослушав.

Да и что ему было слушать, он все равно не понимал ни слова!

Краем глаза дрожащая в воде Золотинка отметила, как попятился, припадая на ногу, Ананья, задвинулся за спины и пропал. Стражники подступили к оборотню. И это был решительный миг.

Среди приближенных наследника имелось немало тайных и явных ставленников Рукосила. Не лишним было бы предположить, что тайные доброхоты Рукосила окружали Юлия со всех сторон. И, если уж идти до конца, то пришлось бы признать, что и сам Юлий являлся ставленником конюшего. Люди конюшего если и не превосходили числом явившихся на свадьбу курников, то уж, во всяком случае, не уступали им — не даром стояла на нижнем дворе пьяная застава. И однако, никто из Рукосиловых послужильцев, никто из его сторонников, ставленников и союзников не посмел в этот зыбкий час вступиться за оборотня. Несчастье Лжевидохина состояло в том, что каждый из его людей в отдельности, захваченный невероятными событиями врасплох, оказался перед личным выбором. И каждый, в одиночестве среди единомышленников, остановился перед необходимостью узнать в оборотне хозяина. Каждый выбрал повиновение превосходящим возможности отдельного человека обстоятельствам.

То же самое сделал и Рукосил.

— Я повинуюсь, — бесцветно сказал он, когда увидел тупые лица стражи. — Повинуюсь, — прошептал старый, разбитый болезнями оборотень, не обнаружив вокруг себя ни единого сочувствующего лица. Глаза его помутнели и, колыхаясь, глотая воздух, он беспомощно осел на мостовую.

— Отвечаешь головой, — обронил Юлий, обращаясь к сотнику. — Не спускайте глаз. Не оставляйте одного! Никого не допускать — ни людей, ни кошек, ни собак, никого! Никаких разговоров! За все отвечаешь головой.

Сотник, плосколицый малый с невыразительным взглядом и редкой щетиной вместо бороды, внимал, набычившись.

— Слушаю, государь!

— Сдается мне, здесь понадобится врач, — ехидно заметил кто-то из хорошо сохранившихся при последних передрягах вельмож.

— И могильщик, — отозвался другой. Они зубоскалили, примеряясь к неясным еще до конца обстоятельствам.

А плосколицый малый с неряшливой бородой если и готов был исполнять при необходимости обязанности могильщика, то не рвался лечить, обязанности врача сильно его озадачивали. Сотник глядел на задержанного с сомнением: тащить или ну его, пусть отлежится? Ясно, что трудный вопрос относился пока что к ведению лекаря, а не гробовщика, потому сотник и мешкал. Протяжно постанывая, Лжевидохин грудился на камнях, как рыхлый мешок отрубей. Временами по телу пробегала дрожь, которая указывала на борения естества, несчастный сучил ногами, и можно было заметить, как поджимаются заскорузлые пясти.

Между тем Золотинка хлюпалась в воде, безуспешно пытаясь зацепиться за высокий край боковины, чтобы выбраться из пруда.